У него было три брата, и все — разные. Писать к Николеньке было легко: он не обзаводился, подобно Сереже, цыганками как спутницами жизни, они не рожали ему детей. Пусть Маша — не цыганка Маша, а сестра Шушка (братья дали ей это прозвище в детстве, когда она вместо «сушки» говорила «шушки») — жалеет Машу-цыганку и уверяет, что та любит Сережу бескорыстно, хорошего во всей этой истории мало.
Как младший брат он должен написать Сереже первый, но избежать прямого разговора не может. Не может ограничиться пустой болтовней — о погоде, о собаках. Он должен высказать свой взгляд… и при этом избежать грубой прямолинейности.
Он начал письмо к Сереже изложением своих дел и кончил рассказом о знакомцах, которых, в Тифлисе всего три: Багратион, князь Барятинский, тот, что предводительствовал в набеге — «ты понимаешь, на какой ноге может быть знаком юнкер с Генералом», — и помощник аптекаря. По этому поводу он вставил: «Я уверен, что князь Барятинский никогда не воображал, в каком бы то ни было списке, стоять рядом с помощником аптекаря, но вот же случилось».
Он тут же заметил, что его не развлекает посещение князя. Он и верно бывал у Барятинского редко — раза два. Ему вспомнился кстати Костенька Иславин (этот принадлежал к той самой семье Исленьевых, которую Лев Николаевич избрал в качестве прототипа для своего романа, хотя Исленьевых непроизвольно вытесняли в романе Толстые, а Толстых и вообще реальных лиц и реальные события нередко — вымысел). Костенька Иславин в Петербурге упорно доказывал ему, что он, Лев Толстой, ноль и ничтожество в сравнении с такими высокими господами, как Кочубей и Нессельроде, что он перед ними должен в случае чего пасть на колени, ибо для него было бы великой честью разговаривать с ними, на что он, впрочем, не должен и надеяться…
Лишь где-то в середине письма Леушка, пообещав с явной издевкой над языком, военных реляций, что скоро он будет готов «способствовать с помощью пушки к истреблению
Он ничего не имел против Маши, цыганки, и только считал невозможным брак Сережи с ней. Поэтому в конце, в небольшой приписке, он с шутливой просьбой обращался к Маше: пусть она родит мальчика и назовет Львом, а он, задолжалый и погорелый помещик, на последние деньги пришлет для ребенка канаусу.
Льву Николаевичу казалось, что в письме к Сереже он удачно выполнил свою задачу: тонко предостерег и выразил — без нажима — свой вполне определенный взгляд…
Возможно, он был бы иного мнения о своей миссии, когда бы мог предвидеть, что «тонкий волосок» будет связывать Сережу с цыганкой Машей долгие-долгие годы и через шестнадцать лет они обвенчаются, а к тому времени Маша народит Сереже одиннадцать детей.
Он шел по улицам Тифлиса в своем легком пальто от лучшего петербургского портного Шармера и в складной шляпе с пружиной, за которую заплатил здесь, в Тифлисе, ни мало ни много — десять рублей. Он возобновил осаду штаба Отдельного Кавказского корпуса. У генерала Бриммера была своя канцелярия. Начальник канцелярии, один из тех людей, из которых даже под прессом не выжмешь лишнего слова, тыкая ему в грудь какой-то бумагой, сказал, что, не сдав экзаменов по нескольким предметам, нечего и думать о получении звания унтер-офицера, и добавил:
— Отправляйтесь в Мухровань, там заседает комиссия.
Он не хотел ехать в эту чертову Мухровань, за десятки верст, он был еще слишком слаб. И обратился к неизменному своему Санчо Пансе. И этот Санчо Панса, то есть Багратион, устроил так, что он мог сдавать здесь, в Тифлисе.
Он пришел в пахнущую свежей краской просторную комнату в здании штаба и там застал двух подполковников и нескольких поручиков и подпоручиков. Это и была комиссия. Члены комиссии лишь поинтересовались, кто он и зачем явился.
Двое поручиков провели его в другую комнату. Пригласили к доске и стали гонять по геометрии. Он перемазался мелом, однако выдержал гонку. Затем поручики усадили его за стол, дали бумагу и карандаш, продиктовали алгебраическую задачу. Он минут пять-шесть грыз карандаш — и решил. Ему начали задавать вопросы. Господа поручики вогнали его в пот.
— Очень хорошо, — сказал один из них. — Завтра будете сдавать историю и географию.
И он таким же порядком — без предварительной подготовки — сдавал историю и географию. Тыкал пальцем в карту. И даже в немую. Сам не думал, что вспомнит. А вспомнил. И по истории. Особенно удачно получилось про Екатерину II: ведь в Казанском университете он самостоятельно изучал «Наказ» Екатерины. Либо он действительно много знал, либо экзаменаторы были покладистые люди, но он опять услышал это «очень хорошо» и на листе ведомости увидел пятерку.
