Тургенев был известен преимущественно как автор «Записок охотника». Он не написал еще ни одного романа. Но, по мнению Толстого, как и всей мыслящей публики, он стоял в первом ряду русских писателей той поры.
Знакомство Тургенева с Марией Николаевной Толстой было заочное: они знали друг о друге. Но ведь Некрасов, просивший обратить внимание на повесть «История моего детства», сообщал, что это повесть «гр. Ник. Ник. Толстого, служащего на Кавказе». Мария Николаевна не только в замужестве Толстая, она и урожденная Толстая. Она и Ник. Ник. Толстой… не брат ли это и сестра? Если так, то его соседи любопытные люди! — решил Тургенев. А кто такой Валерьян? Троюродный брат Ник. Ник. Толстого.
В Спасском Тургенев жил вынужденно. Он был выслан в свое имение за статью, написанную по поводу кончины Гоголя. Он оценил талант автора «Истории моего детства» тотчас по выходе в свет сентябрьской книжки «Современника». В то время, когда Лев Толстой прочно сидел в Старогладковской, делал вылазки на охоту, более всего на свете радовался, что убил кабана, упрекал тетеньку, что она дает другим читать его письма, и жаловался, что он, как явствует из полученной им бумаги, будет произведен в офицеры только через два года, — в это время Тургенев в день своего рождения (ему исполнялось тридцать четыре года), приходившийся на двадцать восьмое число, только не августа, как у Льва Толстого, а октября, — доброжелательный Тургенев из Спасского, занесенного дьявольской метелью («в воздухе мутная и безумная кутерьма, завыванье — судорожные порывы»), отвечая на письмо Некрасова, полученное накануне, писал о неизвестном ему авторе «гр. Ник. Ник. Толстом, служащем на Кавказе»:
«Ты уже из 2-го моего письма можешь видеть, какое впечатление произвело на меня «Детство». Ты прав — этот талант надежный. В одном упоминании женщины под названием La belle Flamande, которая появляется к концу повести, — целая драма. Пиши к нему — и понукай его писать. Скажи ему, если это может его интересовать — что я его приветствую, кланяюсь и рукоплещу ему».
Сообщение тетеньки и ее отзыв о «Детстве», как это не раз бывало в подобных случаях, заставили Льва Николаевича думать о его теперешнем положении. Новые идеи у него были. Например, замысел о добром и чистом юноше, который глупо и без всякого желания потерял невинность и горько о том жалел. Было придумано и название: «Бал и бордель», впоследствии измененное на «Святочную ночь». А тем временем одолевали денежные заботы. Перед отъездом в крепость он получил из дому сто рублей, но уже к середине января остался без гроша в кармане. Кое-как влачил существование, пока не прислали еще двести. Таким образом, всего он получил триста серебром, и они, по его предположениям, надолго должны были покрыть его расходы. Но оказалось, ненадолго. Из двухсот много вылетело сразу: частью дал в долг, частью проиграл. И открывался лишь один способ забыть о всех неприятностях и заботах — писать. Жизнь духа, воображения. Одних она вела к преждевременному концу, другим, более сильным, приоткрывала завесу над каждодневным существованием, наполняла дни смыслом, надеждой, постижением бесконечного и прекрасного в бытии — и в самой себе.
Весь декабрь его фантазия перекочевывала от «Описания войны» (рассказ «Набег») к «Роману русского помещика». Рассказ начат был еще в мае, роман — двадцать третьего сентября. На протяжении месяцев он уверял себя, что роман о помещике — наиважнейшее для него дело, и порой готов был предпочесть его и «Отрочеству», и «Описанию войны», и другим, пока лишь задуманным, кавказским рассказам. «Решительно совестно мне заниматься такими глупостями, как мои рассказы, когда у меня начата такая чудная вещь как
Он начинался мирно — роман о деревенской жизни, и героем его, помимо крепостных, был князь Николенька Нехлюдов (и имя было знакомое, и фамилия враз полюбилась, и ей суждено было повторяться в его вещах), двадцати двух лет, с горделивой походкой и осанкой, с выражением «твердости или упрямства, которое заметно было в его небольших, но живых и серых глазах», то есть портретно похожий на самого Льва Николаевича. Уже вторая глава с позднейшей пометой «Шкалик», которая, как, впрочем, и первая, могла бы составить честь для опытнейшего бытописателя, открывала новое в этом жанре — облик ловкого, жестокого деревенского плута и ростовщика, того «сколдырника и кляузника», что «со всеми мужичками зажиточными и с Становым ладит», тогда как «бедный мужик — это природный враг его».
