…Близость фронта все же смущала Гуляеву, и конечно, не ее одну. Вот и английские самолеты налетают из Баку, сбрасывают бомбы на город. Поползли слухи, что Астрахань эвакуируют, сдадут неприятелю. Но в газете «Красный воин» был напечатан приказ: препровождать в Особый отдел Отдельной одиннадцатой армии распространителей слуха, «к которым будет применена суровая мера наказания — вплоть до расстрела».
В газете появилась и речь Кирова о защите Астрахани — он вновь выступил в Городском Совете и там сказал:
«Англичане способны втереть очки многим. Они говорят, что большевики хотели дать вам мир, а дали голод, а сами они разве не воюют с нами, разве они бросают нам пряники с аэропланов, а не бомбы?.. Я думаю, что мы сумеем собрать новые и новые тысячи бойцов».
В эти смутные, беспокойные дни — давно не помнилось: когда они были спокойные? — пришло письмо от Ильи. Но не из Саратова! Мать надорвала конверт, пробежала глазами, а потом заставила Алексея прочитать вслух. Илья писал о своих занятиях, о тоске по дому, И далее:
«Не помню, говорил ли вам, что в Саратове встретил астраханцев и быстро с ними сдружился? Не со всеми, конечно.
Однажды я сидел с товарищами в столовой и один из них спросил: «А кто твой отец?» Я рассказал об отце и обо всех вас. Этот студент спрашивает дальше: «А на чьей ты стороне?» — «На чьей же мне быть стороне, отвечаю, если я бежал из Казани от чехословаков? Но я завтрашний доктор, и мое дело лечить людей». Он был недоволен моими словами. «А пока люди будут истекать кровью? — сказал он. — В Красной Армии не то что докторов нет, фельдшер и тот — великая находка». — «Но мы как медики еще так мало знаем». — «Ничего, говорит, там будет практики больше, чем надо, а теорию между боев можно подучить».
Я всю ночь не спал, размышляя над этим. Нет, подумал я, не монастырь — справедливый удел в наши бурные дни и даже не кабинетные занятия. И я записался. Нас обоих с этим студентом направили в распоряжение главного врача передового перевязочного отряда стрелковой бригады, и вот мы уже в гуще боев. Мне вынесли благодарность за энергию и расторопность, и сейчас я назначен начальником импровизированного эвакоприемника. Мы разместились в вагонах-теплушках, с вечера до утра стоим прицепленными к паровозу на парах с тем, чтобы в случае налета сняться с места».
— Что значит импро… ну как там? — спросила мать, желавшая знать все подробности тревожного бытия своего сына.
— Это слово непереводимое, — сказал Алексей просто. — Ну в общем, им в голову такая фантазия пришла. На скорую руку сделали. Не знаю только, зачем он тут насчет монастыря вклеил?
— Это и есть фантазия, — сказал Володя.
Мать думала о своем: надо переправить письмо отцу. То-то обрадуется! Она заторопилась. Ее томили предчувствия.
Во второй половине июня положение Астрахани ухудшилось. Противник наступал и на востоке, в районе Гурьева, и на юго-западе, со стороны Кизляра. Кизлярское направление стало опаснейшим для Астрахани. 22 июня под давлением белых наши войска оставили Михайловку, Караванное и отошли на Икряное, Башмачаговскую… Вдоль этой линии развернулись тяжелые, упорные бои.
Отряд, в котором служил красноармеец Саня Гуляев, стоял в большом селе под Черным Яром, что между Царицыном и Астраханью. Томительные майские вечера, вышитое звездами небо, гомон гусей и ежедневное ожидание опасности и налета противника.
