Порой в эти тихие часы Сане невтерпеж было сыграть с пацанами в альчики или съездить с ними в ночное. И он, забыв о войне, с азартом, с восторгом выбивал альчики из круга. Ну, а в ночное — нет, как-никак он боец Красной Армии.
Эх, где тот музыкантский взвод и где сейчас та серебряная труба, на которой он разучивал свои мечты о подвиге и победе? Где его бесшабашное детство? Февраль, март, апрель, май — сколько он уже ходил на белых, дрался с ними…
Нынешним вечером он уходил в разведку, не впервые. В избе он переоделся, приняв облик сельского парня, спрятал в широких карманах патроны, наган и попросил хозяйку перед уходом дать ему молока.
— Куда ж ты опять-то, родимый?
— Прогуляться по селу, бабуся. Говорят, деникинские конники к нам в гости скачут, поглядеть на них хочу.
— Ах ты господи, — она засуетилась, налила молока в кринку, подала. — Не жалко тебе жизни молодой!
— Обойдется, бабуся.
Запрягли лошадей, на телегу положили мешки с хлебом и с отрубями, а под ними, под мешками и сеном, пулемет схоронили. И поехали. Степь во все пределы. Чуткое ухо разведчиков ловит малейший звук. Бегут рысью кони. Позвякивают о щебень подковы. Скрипят в песке колеса тачанки, притворившейся крестьянским возком, Блестит в небе бритый месяц. Вдалеке над озером пар стекленеется. Тихо в степи, голо, только где-то рыщут стаи волков да скачут деникинские конники, но где — разве услышишь. Поигрывает вожжами Саня, прытко бегут кони, а степь молчит, и командир его молчит.
— А что, Саня, если на засаду наскочим? — говорит командир Дрожкин.
— Обойдется.
— А как не обойдется? — говорит Дрожкин.
— Разве им унюхать, что у нас под сеном припрятано, — отвечает Саня и ухмыляется.
— Сердце у тебя бойкое, — продолжает Дрожкин, — а у меня над ухом комар звенит, крови жаждет.
— Пронесет с божьей помощью.
Едут они дальше, не останавливаясь и не хоронясь. Степной ветер пахнет полынью и кумысом. Спокойствие и благодать навевают теплые сны детства.
Словно удар хлыста, прозвенело в ночи:
— Стой, кто идет?!
Закружились вокруг всадники, стиснули кольцом, задержали бричку. Стали допрашивать, кто да куда. Саня врет напропалую, что, дескать, сельские жители, безобидные мужики едут к родичам на свадьбу. Врет не, моргая, а ни одному его слову не верят.
— А ну покажь, что там у вас под мешками, — приказывает белый офицер, тоже разведчик.
— Там… — Саня нагибается, выхватывает наган и стреляет, — там твоя смерть лежит.
Вздыбились кони, и понеслась тачанка. Саня ухватил вожжи и закричал диким голосом, чтобы поддать ходу, а командир вытащил из-под сена пулемет, и прошили черное сукно ночи красные металлические нити. Мчится тачанка, а погоня все ближе. Дробно стучит пулемет, и щелкают выстрелы в ответ.
…Тачанка летит во весь опор. Вожжи дрожат в Санькиных смуглых руках. Дух занимается от этой быстрой езды и — эх, Саня обернулся, чтоб смерить расстояние да прикинуть, сколько их скачет, конников, и вдруг настигло его пылающее видение.
Вожжи выпали из его рук. Тело обмякло. Ночь навалилась тяжело на грудь, онемело плечо. И он повалился лицом вниз, на сено. Замолчал пулемет, но уже отстала погоня. Командир склонился над Саней:
— Что с тобой, браток?
— Обойдется, — прошептал Саня.
Командир погнал лошадей не жалея, чтоб привезти скорей Саню в село, пока не вытекла из него жизнь окончательно.
В полузабытьи видит Саня свою астраханскую улицу, видит отца, потом музыкантский взвод, и жалко ему чего-то — их ли, себя? Вспомнилась бабка: «Не жалко тебе жизни молодой?» «Обойдется», — бормочет он. Плечо перетянуто жгутом, оно горит и мокнет от крови, а ночь вокруг тиха, пахнет полынью.
…А не снится ли это ему: склоненное над ним лицо матери, в слезах, в великой скорби. Ах, нужно ли матери приезжать, чтобы увидеть умирающего сына? Возможно ли матери перенести такое?
Ее рука лежала на его потном лбу, теплая рука.
— Не плачь, мама, — сказал он, или ему только мнилось, будто говорит, а на самом деле лишь шевелил губами. И не головой — чувством подумалось: мать всегда с тобой, в бою ли ты или на отдыхе, как у верующих крестик на груди, и в смертный твой час.
Он тяжко страдал от ран, и что-то говорило ему бессвязно, поверх сознания, что и смерть иногда — исход, потому что невозможно мучиться слишком долго. Он ослабел и стал безразличен: жить ему или не жить…
Он видел далекий край, плыли темные облака, на грани пылающей земли во весь рост, закрыв небо, стоял огненно-рыжий Сатурн, бог бесконечного времени, зримый, телесный, и Алешка, смутясь духом, показывал на него рукой, а раны терзали, но все пройдет, все — только миг, люди не понимают, что только миг, но как тяжко страдать от ран…
Облака смыкались в кольцо, холод охватил Санины ступни, щиколотку, пополз к коленям, а сердце еще билось. Кто-то стонал рядом — это мать хотела вобрать его страдания в свои. Холод охватывал его всего, и ум угасал, а сердце билось, и он чуть приподнялся, мышцы рук еще не потеряли упругости и словно сопротивлялись…
