Пристань. Астрахань! Астрахань! Они простились с Наташей и другими спутницами. Пошли улицей, сбросив с себя драные ботинки, которые только шлепали подошвами и затрудняли шаг, босыми ногами ощущали теплый песок. Встречные невольно перед ними расступались, а Володе хотелось подойти к углу белого здания и обнять этот угол руками. Хотелось что-то крикнуть людям, что-то объяснить…
Подошли к Артиллерийской. Жарко светило дневное солнце, отражаясь в осколках стекла, в полированных временем булыжниках. И вдруг Гуляевы бросились бежать. И бежать не было сил, и медлить — тоже не было.
Мать вернулась из Черного Яра, но ее не оказалось дома. Их обступили дворовые товарищи — мальчики, девочки. И Степка тут, и Шурочка: аккуратная, и косы заплетены. Мать ушла к своей сестре, тете Марусе. Ей одной дома было невмоготу. Дошел слух, что они, Вовка и Алешка, убиты вместе с отцом.
Степка с товарищем по двору сорвались с места и наперегонки побежали сообщить матери о приезде детей.
…Володя стоял, облокотясь о перила веранды. Алексей спустился с ребятами во двор. Володя нечаянно увидел свое отражение в окне и не узнал себя.
По лестнице кто-то медленно подымался. Володя повернул голову: мать. Они не бросились друг другу в объятия, не вскрикнули. Оба худые, истощенные, почерневшие, они встретились глазами, и мать, стоя на пороге, недоверчиво спросила:
— Где Алексей?
— Он здесь, во дворе.
Володя, приставив ко рту ладони рупором, крикнул в глубину двора:
— Лешка! Иди сюда!
Алексей вышел из-за курятника, поднялся на веранду. Мать — суровая, состарившаяся за то время, что они не виделись, — первая направилась к двери, сняла замок. Лишь войдя в прихожую и закрыв за детьми дверь, она положила руки на плечи Алешки и притянула его к себе. Не выпуская Алешку, она левой рукой обняла Володю, стоявшего рядом, и теперь уже обоих их сжимала все крепче, все тесней. Им всем троим было жарко, и они дышали друг другу в лицо.
Мать растопила русскую печь, поставила два больших чугуна с водой, чтобы дети вымылись в теплой кухне, накрыла на стол. Украдкой смотрела, как они набросились на еду. Встанет из-за стола, подойдет, погладит одного и другого по плечу, поцелует. Сама почти не прикасалась к еде.
Когда Володя с Алексеем вымылись, она усадила их против себя:
— Сказывайте.
Но они сказали только часть правды. Белые увели отца. А больше ничего не известно. Она смотрела на них внимательно, зорко, и трудно было понять: верит или не верит.
— А вам не говорили, что отца в живых нет? — спросила она наконец.
— Кто и так говорил, а кто иное, — ответил Алексей быстро, стараясь опередить Володю. — Но, может, он жив. Просто увезли.
Она отрицательно покачала головой:
— Его белые расстреляли. Сами знаете. И я знаю. А и не знала бы, так по Вовиному лицу сейчас же видно… Вот смотрю на вас и не верю. И трогаю себя за руку — может, сплю? Кроме детей, ничего в жизни не осталось. Ваш отец с германского фронта приехал да только лишь поманил — и насовсем ушел. И Саня почти в одночасье с ним.
Она сморщилась, сдерживая слезы. Но они текли по щекам. Братья отвернулись.
Наконец мать обтерлась платком, и они стали рассказывать ей, как скрывались в степи, как ехали в Астрахань. Она слушала не перебивая. Алексей выждал момент, спросил:
— Верно ли, что на Астрахань наступают белые? Нам на промысле говорили.
— Фронт — вон он, рукой подать, — и показала кулаком в угол. — Почти что под городом. И наш Илья там.
— Илья?!
— У нас под боком в тифу лежал, а мы и не знали. И домой без нас приходил, его Степка и другие ребятишки видели. И Сергей Иваныч тиф перенес. И тоже пошел воевать.
— А по городу идешь — как будто обыкновенная жизнь…
— Так кажется. Едва лишь вернулась от Сани, у меня с Горкой с этим встреча была, — нехотя сказала мать. Братья насторожились. — Нечаянно столкнулись. Ведь я знаю: иные мещане радуются, ждут: генерал Драценко да астраханские и прочие казаки придут, белыми булками накормят. Может, и этот ждал? Да его, пожалуй, и те и другие попотчуют! «Сколько, говорю, ты незаконных обысков, арестов сделал, сколько, душегуб, людей извел?» — «А вы, говорит, тетя Дуня, меня хотите под расстрел подвести?» — «Да, отвечаю, хочу. Мне известно: от Чека скрываешься!»
В комнате стало тихо, только со двора неясное приглушенное пение. Мать поднялась, выпрямилась у окна, как бы недоступная для обыкновенных чувств.
— Где же он теперь, Горка? — несмело спросил Алексей.
— Удрал, — не оборачиваясь, сказала мать. — Кому охота под расстрел идти? Совсем, говорят, из города ушел. Думаю, чужую фамилию взял… Да у меня теперь не то на уме. Илья. И мы с вами. — И повернула голову, и непонятных глаз ее было не узнать…
…Наступили сумерки. Во дворе девочки, сойдясь в круг, взявшись за руки и обратив лица к еще светлому небу, пели звонкими, чистыми голосами:
