Братья вышли на улицу. Вечер был теплый, какой-то совсем новый, грудь теснит. А небо — высокое, просторное. «Слети к нам, тихий вечер…» Нет отца, нет Сани. Неужели нет Сани?.. Нашего… Сани… Гуляева!.. Он был нашим братом! Где Саня?!
Едва слышна песня со двора — как бы молитва. Люди давно живут без молитв, и церкви разрушены или опустели, и старые люди говорят: не стало у человека бога в душе. Но где он — бог? Куда он дел Саню?
— Если война продлится еще с год, то и я уйду, как Сашка, — сказал Алексей.
Мать будет плакать. Да что сделаешь. Они, гуляевские орлята, летали за море, людей повидали.
В небе зажглась первая звезда. Володя любил следить, как вспыхивают одна за другой звезды. Что сулит им завтра? Ему, Алексею, матери? Илье? Он словно ждал ответа от бледных светил, от уличной толпы, от домов, в окнах которых начал появляться свет, и от самого себя.
По улице двигался народ, и они всматривались: не Илья ли идет? Илья на фронте. А они всматривались: не Илья?.. Нет, ребята, нет, Илья на фронте! А они всматривались. Общая была у них судьба с этими рабочими, возвращавшимися домой после долгих часов труда, с матросами в бескозырках и красноармейцами, что шли строем. Не Илья ли идет?..
В окнах их небольшой квартирки вспыхнул свет. Наверное, мать достала керосина и зажгла висячую лампу «молния» с пятнадцатилинейным стеклом. Стекло она сама протирает. Не доверяет ни одному из них — еще разобьют вместе с лампой…
После скажут: «Слава оружия». А пока — черная пыль, зной, пот, горький пороховой дым. Бранясь, ненавидя, две армии, ни та ни другая из которых по цвету одежды не была ни белой, ни красной, старались схватить одна другую за глотку, судорожно тянулись пальцами, изнемогая. Впрочем, наступала, остервенясь, белая. А Красная — оборонялась. Позади красных частей, за их спиной лежал город, не знавший, что где-то совсем неподалеку в крови, в страданиях решается его участь.
День, когда Николай Алексеич Гуляев на незаметном промысле Ганюшкино был зарублен белоказаками, совпал с началом наиболее упорных боев за Астрахань, В те же дни шли бои на Царицынском фронте. Белые прозвали Царицын «Красным Верденом».
Тридцатого июня Царицын пал. Но сражение вокруг Астрахани продолжалось еще и в июле, месяце невыносимо душном и знойном.
Кровь, пот и песок. Короткий сон. Скудный паек: чечевичная похлебка. Раненых тащат и тащат. И своих, и чужих… Под знойным голубым небом нежного, подлого, осатаневшего юга!
Не думал, не чаял Илья встретить здесь Фонарева Сергея Иваныча. Значит, и этот не утерпел, не стал в тылу отсиживаться.
Поздоровались наскоро. А во второй раз свиделись нескоро — недели через три. К тому времени положение на фронте несколько изменилось. К лучшему. И газеты стали приходить. В одной были напечатаны выдержки из доклада Ленина «О современном положении и ближайших задачах Советской власти». И бойцы ободрились: не выйдет у Деникина, как не вышло у Колчака!
Но Фонарев пришел не о последних известиях говорить.
— Вон, — сказал Фонарев, показывая на одного раненого, которого только что внесли. — Белый офицер. На поле боя подобрали. Ротой командовал. Отчаянно дрался. От роты, считай, десятка два осталось.
Илья вгляделся. Сквозь бледную маску раненого возникал некий полузнакомый образ: четкий очерк губ, правильный овал лица… В сознании Ильи давно уже стерлись границы между лихорадочными видениями и явью, слишком часто в последние годы реальное становилось нереальным — и наоборот. И он не удивился, он только старался понять, соотнести с чем-то знакомым эти черты. И вспомнил: Московская улица, Верочка, Лариков и румяный сверстник его — почти сверстник, чуть постарше, — только что произведенный в прапорщики, смеявшийся дружелюбно, весело, — он и раньше, еще гимназистом, мельком встречался с ним: Юрий Ставицкий. Да он ли?
— Как фамилия? — спросил Илья, наклонясь над раненым. Тот пристально, сдвинув брови, смотрел на него. Но не ответил. Отвернул голову, прижав бледную щеку к жесткой госпитальной подушке.
— А вы знаете? — вполоборота к Фонареву.
— Еще бы не знать, кого сдаю собственными руками, — ответил Фонарев. — Поручик Ставицкий Юрий Иваныч.
За те два-три дня, что он провел в полевом госпитале, где ему была оказала первая помощь, Ставицкий не произнес ни слова, да он и слаб был: ранение нелегкое, потерял много крови.
Вот и встретились, поговорили, старые знакомцы! — подумал Илья, отправив Ставицкого в лазарет в Астрахань. А о чем бы мы стали говорить? О днях ранней юности?.. Московская улица… Прапорщик Ставицкий — веселый, ладный. А потом… потом… На вокзале…
