Войска Южного фронта, тесня противника, двигались к Донбассу и грозили отрезать Донскую и Кавказскую армии деникинцев от их баз. К 1 января 1920 года советские войска полностью овладели Донбассом. Тем временем на Юго-Восточном фронте 9-я армия вместе со Сводным конным корпусом последовательно форсировала Дон, а затем, после взятия Миллерово, — Северный Донец. Тогда 10-я армия с севера и 11-я с юга и востока вновь перешли в наступление на Царицын. Перед белым фронтом в Царицыне встал призрак полного окружения. Деникин увидел невозможность удержать город и 28 декабря 1919 года отдал приказ об эвакуации… 3 января нового года наши войска вошли в город. Белые двумя колоннами отступали на Северный Кавказ: на Тихорецкую и Ставрополь.
Самой судьбою было назначено Илье кружить средь городов Волги. Вот и к Царицыну судьба бросила его во второй раз, и опять госпиталь разместился не в самом городе, а за его чертой. Волжские города были похожи один на другой: на центральной улице и каменные дома, и гостиницы, а далее — деревянные, с резными наличниками, заветными калитками, палисадниками и амбарами во дворе. А Царицын и вовсе походил на Астрахань: те же открытые террасы, переулки, булыжные мостовые и давно не ремонтированные тротуары… Только верблюдов не видать. На мостовой — конский помет, нет-нет пронесутся конные армейцы и казаки.
Ловкий санитар Еропкин, долговязый, двужильный в работе, подыскал Илье домик, однако всем был недоволен и ворчал:
— Казаку что: он привык к чужбине. А крестьянин — нет. Крестьянину цыганская жизнь горше всякой редьки. Крестьянин без своего хозяйства — странник в мире, не более того.
И в самом деле, надолго обустраиваться не пришлось. Зато вести были крылатые. Наша армия вела уже бои за Ростов-на-Дону. Юго-Восточный фронт перестал существовать: переименован в Кавказский. Значит, даешь Северный Кавказ и так далее…
Илья ступал по незнакомой ему взрытой снарядами земле. Полусожженные, разрушенные станицы. Обломки рельсов и обгоревшие шпалы вдоль всего пути отступления противника. Зима. Снег, местами нетронутый, лежавший горами, гололедица делали поход изнурительным. Скрипели колеса повозок и фургонов. Обветренные, злые лица казаков. Яростная матерщина легкораненых: эти бранили и бога, и белых, и своих штабных работников, не обеспечивших приличного сантранспорта. И те же бесприютные беженцы на дорогах, потерявшие связь с близкими, ищущие хлеба и крова.
В госпитале была молоденькая медсестра Груша, и Илья оберегал ее от соскучившихся лихих ухажеров. А Еропкин бранил казаков:
— Все рушится, а кто строить будет? — говорил он, кутаясь в изношенную шинель, пряча нос от ветра, от стужи. — Взяли землю у помещиков — на том бы и остановиться, не трогать чубатых: все они страхолюдные — что белые, что красные. На нас сверху глядят: мол, сиволапые! Нет уважения к человеку. Пропал человек. Цены ему — никакой.
— Неправда! — одергивал его Илья. — Красные казаки дерутся лихо. Ты хоть при них будь осторожен: снесут голову — и шабаш!
— А закон где? То-то и оно, что закона нет, не стало совсем.
Порой и надоедало ворчание Еропкина, да тот работал за троих. Илья и сам был неутомим и в других ценил это качество.
В конце января вышли к Манычу — капризной речушке. Сведения из-под Батайска, где дрались наши, были неважные. Похоже, у соседних армейских соединений вышла остановка. Вокруг говорили о том, что по приказу нового командующего Кавказским фронтом Тухачевского основные соединения закрепляются на занятых рубежах, подтягивают тылы, пополняются людьми. И что обе воюющие стороны заняты перегруппировкой своих сил, готовятся к новым крупным боям.
Февраль принес перемену в положении 34-й стрелковой дивизии, а значит, и фонаревского полка и Ильи с его госпиталем. Дивизия вместе с 50-й Таманской теперь значилась в составе 10-й армии, и стало понятно некоторое ее перемещение по фронту. Срочно пополнялись запасы дивизии: прибывали орудия, ящики с патронами и снарядами, свежие комплекты обмундирования. В этих случаях Илья не зевал. Он тотчас сорвался в Санитарное Управление армии.
Разговаривая с начальником санупра, Илья понимал: дивизия новая для начальника, и тот будет жаться, ссылаясь на прежние запасы госпиталя.
— Какие там запасы, — горестно говорил Илья, прикидывая на ходу, чем ему взять начальника: шуткой, нажимом, смирением? — Наши запасы — Тришкин кафтан! Дивизия все время была в боях. Мне не жаль, я могу пожертвовать собственной простыней и портянками. Но наши бойцы должны знать, что в 10-й армии их ничем не обижают.
Начальник санупра был грузноватый, широколицый, невозмутимый.
— Ты, как я вижу, прокурат, — сказал он, дернувшись одной щекой. Но в конце концов согласился с Гуляевым.
— Теперь насчет штата. Он у нас половинный, — сказал Илья, начиная новый обходной маневр. — Половина или треть единицы — это нечто мифическое в данном случае…
Начальник вновь дернулся, пошевелил губами в знак недовольства.
