Не было Абдуллы и на следующий день. А когда он появился наконец, то в переменку не выходил из-за парты. Подойти — он просто заслонится ногой. И над тобой посмеются. Так прошло три дня. Абдулла упорно отсиживался за партой все переменки, и тихий Вовкин приятель Петя Глухов сказал по окончании уроков:
— Оставь ты его, Вовка, в покое. Ему и самому надоело.
День был осенний, ветреный. Облетели цветы на клумбах, ветви берез и тополей шумели, клонясь, листья сыпались с них густо, устилая землю, а шум, грозный, разносился по городу. По небу мчались темные облака. Все проходит: и весна, цветение акаций, и летний жар, ягоды тутовника, гомон птиц. Лишь вороний грай… И у тебя минуется, Абдулла, Стаська… Все, все минуется. Для чего люди живут? Ждут небывалого. Разом согреет, развеселит…
Но этого чувства, этой тихой незрелой мудрости хватило ненадолго. Только позднее понял он, что крепко сидит в нем бешеное, гуляевское.
Седьмого ноября праздновали вторую годовщину революции, по улицам катили грузовые машины с чучелами Ллойд Джорджа и Клемансо — фрак на манекене или на палке, цилиндр на голове, уличная детвора набиралась в машины, в одну из них полезли Степка с Косым, и Степка крикнул:
— Здорово, мулла! Полезай к нам! — Но Володя в ответ:
— А иди ты… — и нехорошо выругался. Машина ушла. Алексей, стоя рядом, почему-то в одной сатиновой косоворотке, поеживаясь от холода, уперев руки в бока, сказал:
— Что ты лаешься… при больших?
— Не твое дело!
— Я говорю: не смей! — Тонкие брови Алексея сдвинулись.
— А я тебе говорю: не лезь!
Алексей сощурился и ударил его. И они схватились, катаясь по земле, и Владимир встал истерзанный. Сквозь разбитый рот он крикнул:
— Ненавижу! Ненавижу!.. — Побежал за Алексеем в дом, схватил первое, что попалось под руку — ножницы: Алексей кинулся вон, а он запустил ему ножницы в спину, те вонзились, Алексей изогнулся, руку за спину — вытащил лезвие, бросил на пол веранды, рубаха на спине его окрасилась кровью, и с этим расползшимся пятном на спине он сбежал по лестнице.
Владимир постоял, поднял ножницы, отер и снес в комнату. Вышел за калитку, огляделся: Алексея и след простыл.
Владимир побежал по улице, на углу столкнулся с Николашей. Тот давно не наведывался.
— Куда ты? — сказал Николаша, явно за эти месяцы вытянувшийся. — Алешка дома?
— Нет. Нет. Ушел. — И побежал куда глаза глядят, к Волге, лишь по пути сообразив, что Николашенька, наверно, шел к ним и это свинство, что так встретил брата, не пригласил, не повел домой.
Прибежал, стал над обрывом. Волга шумела под ногами, мутная, черная, голодно, зло облизывала камни, отбрасывая пену.
Давно ли заявился Алешка с Каспия, и он так несказанно, сам того не ожидая, обрадовался ему? Зачем же все так складывается? Может, нет у него, Володьки, цели в жизни? Может, он и вообще нестоящий, дрянь-человек и ему жить не следует?
Он смотрел на пенящиеся волны реки, пока не застыли ноги. Вернулся в надежде захватить Алексея дома, но напрасно…
Пришла мать, развела огонь в печи, а он взялся за «Овода», начатого еще накануне, устроился на кровати, поближе к теплу.
— Почитай вслух, — сказала мать. Она знала содержание книги.
Он начал читать, а ожидание таилось в нем, и едва стукнула дверь, он напрягся. Алексей, ничего не сказав, уселся в конце кровати, стал слушать, а он не успел разглядеть, что же у Алексея там, на спине, обсохло ли пятно?
Он дошел до последней главы из жизни Овода. Голос его задрожал. Мать оглянулась на него. Удивляясь себе, он передал книгу Алексею. Алексей спокойно продолжил чтение. До конца.
— Сейчас сядем ужинать, — сказала мать. — Мойте руки.
Алексей пошел в детскую, Вовка за ним. Остановясь на пороге, но прикрыв за собой дверь, Владимир спросил:
— Ну как?
— Ничего, — сказал Алексей. — Мне Симка перевязала. Где-то нашла бинты. — Он снял с себя рубаху: через широкую грудь и спину, в два-три слоя белым обручем — бинт. Под лопаткой бугорок, просвечивает желтым.
— Йодом смазала?
— Смазала и ватку подложила, — ответил Алексей, натягивая на себя старую отцовскую гимнастерку.
— Если хочешь, ударь меня… изо всей силы! По роже!
Алексей лишь посмотрел на него, усмехнулся. Володя облегченно перевел дыхание.
Володя преодолел себя и стал ходить на веранду к Шурочке, в первый этаж, принимать участие в играх, подставлять голову под Шурочкины удары, как это делал Степка, и с течением времени Шурочка простила ему грубые слова. Она стала доверчива с ним. Иногда даже отдавала ему преимущество перед Степкой, прохаживалась с ним по двору.
Однажды вечером, когда матери ее не было дома, она позвала его к себе. Подошла, как какая-нибудь царица Савская, и положила ему руки на плечи. Это ему не понравилось. Рядом с недетским влечением в нем проснулся непостижный страх, и что-то протестовало против этой комнаты и Шурочкиных дерзких рук. И он сказал:
— Я пойду, пожалуй. Мамка заругает.
Она убрала руки:
— Ну, иди. Моя мама тоже, наверно, скоро придет. — И на пороге, открыв ему дверь: — Мы с тобой еще маленькие, правда? Приходи играть. У меня новый песенник есть.
