…Возвращаясь из школы, Володя нашел перед воротами Крепости серебряную монету. И на следующий день нашел. И теперь стал их искать, ибо уверовал в чудо, в существование несчастных гуляк, которые именно здесь разбрасывают серебро. И удивительное дело, почти каждый день находил, пока наконец ненормальные гуляки перестали сорить деньгами. Или удача покинула его. Или он исчерпал клад.
Он пришел в магазин и, вспотев от волнения, сказал:
— Мне ленту… для волос.
Продавщица за прилавком посмотрела на него.
— А какой цвет любит твоя невеста? Какие у нее волосы?
Слово «невеста», а главное то, что продавщица не крикнула, не выгнала вон, успокоило его. И он, надувшись, пояснил:
— Не темные и не очень светлые. Русые.
— А глаза?
— Голубые.
— Тебе нравятся только голубые? Сколько же тебе? Аршин? Или пол-аршина?
— На эти деньги, — сказал он, выставив на ладони свой капитал.
— Ты у нас, пожалуй, весь товар заберешь! — сказала продавщица, забирая деньги и отмеривая ему неправдоподобно яркую шелковую голубую ленту, которой хватило бы обмотать Шурочку от макушки до пят.
Он принес Шурочке свой подарок, сунул в руки и, быстро-быстро задышав ог волнения, убежал. Он убежал к мальчишкам и долго играл с ними в снежки.
Едва он переступил порог дома, Алексей, выйдя из комнаты и потягиваясь, сказал насмешливо:
— С Шурочкой водишься? Подарочки носишь? Степка тебя на дуэль вызовет. Он ходил тут, хныкал.
— Он девчатник, а я нет.
— Хм. А как это определяют?
…Играть — это можно. Но наедине с Шурочкой Вовка оставался только во дворе или на веранде.
В дни рождества улица оживилась, шатались, гикали ряженые. Вовка и в толпе ряженых узнал Шурочку. И Степку узнал. К Степке он ревновал жгуче и ждал случая. Случай представился. В середине дня он застал Степку возле Шурочкиных дверей и сказал ядовито:
— Шатаешься, как вор?
— Сам ты вор! — немедленно ответил Степка.
Он бросился на Степку. Драка завязалась отчаянная, и Степка пошел домой, громко плача, закрывая лицо ладонями.
А в глубине двора на веранде стояла Фаинка, презрительно-гордая. Степка скрылся в своей квартире. Фаинка, в светлом пальто, тотчас сошла вниз. Как ангел-хранитель.
— Набросился! — сказала она. — Забияка! Знаю, из-за кого… Она этого не стоит!
— Тебя не касается!
— Не стыдно? Степку побил. Из-за н е е. Водишься…
— Я и с тобой вожусь, разговариваю.
— Со мной иначе, — ответила она, опустив глаза. — Я не такая, как Шурка.
— Ну, ну! — сказал он, повысив голос. Фаинку, однако, этот окрик не испугал.
— Моя мама говорит: они с Алешкой много пережили, но оба еще совсем дети. Вовку некому ремнем пороть…
— А ты не повторяй чужие слова! — перебил он грозно.
Фаинка, помолчав, сказала:
— Я готова сколько угодно получать от тебя пощечин. — И у нее сквозь смуглоту кожи проступил на щеках густой-прегустой румянец.
Он с ужасом смотрел на нее. Ненормальная! Что делается с девчонками нашего двора?
— Мама говорит: на нашей улице испорченные дети, — продолжала она. — Но не все же испорченные?
— С тобой и с твоей мамой рехнуться можно! — сказал он. — Пойдем, посмотрим, как на пристани грузят лед.
— Холодно.
— Закаляться надо. Наш Саня любил себя закалять. — Он говорил что попало. Еще не пришел в себя. — Ладно, — сказал он вместо прощания. Как ни возмущался он нахальными словами Фаинкиной матери, в ином приходилось соглашаться. А с Фаинкой было просто. И само собой уходило то преждевременное, слишком взрослое и даже угнетающее, что являлось вместе с мыслями о Шурочке.
…А дни катились, полные остудных степных ветров. Сводки с фронтов были ошеломительные, победные, красные войска окружили Царицын, а в Каспийском море взяли тот слишком знакомый, злополучный остров Ганюшкино, и мать собралась было ехать отыскивать могилу отца, но городские власти ее отговорили. И так пришел новый, 1920 год. От Ильи не было вестей. Мать высматривала в окно старика почтальона. Нет вестей. Нет. Нет. Нет. Нет.
Прислушиваясь к тишине рассвета, Илья выгадывал мгновение. Он смотрел на Верочкино белое плечо, обнажившееся из-под простыни. Глупцы, думающие, что держите в руках истинную радость, посторонитесь. Истинная — на краю бед. За последние сутки пройден не весь круговорот с его полюсами счастье — страдание. Морда военного быта обернется, размелет тебя челюстями. Анархия! На грани бандитизма! На кого руку поднял! Медсестру похитил!
Он медлил, прислушиваясь к Верочкиному дыханию, словно вобравшему в себя сладость жизни в ее первородной чистоте: без злобы, без обманов. Ждал. Ждал, что упадет гром с неба. Возможно, в нем говорила все та же безоглядная гуляевская отчаянность. Спросится и с Верочки, а он не может ее без защиты оставить; он должен всю вину взять на себя. Канители самооправданий не будет!
Чутким ухом услышал он слабый звук рожка. Это был обычный рожок, в который добросовестно дул приземистый красноармеец в неважно пригнанной шинелишке, но для Ильи — тот гром, которого ждал.
