— Нет, — говорила мать, — в учебнике такое не напишут. Не может быть, чтобы школьников учили подрывать дома.
В учебниках не учили. Но… наука требует жертв, и Алексей старался. Колюшка тоже был испытателем природы. Иногда они вдвоем колдовали над колбами и что-то подогревали на огне. Понятно, они не хотели взрыва и долго спорили. Но кончалось взрывом. И некоторыми ожогами. Пальцы у Алексея всегда были перевязаны.
Неизвестно, чем кончились бы опыты Алексея, если бы на город не свалилось новое несчастье — Кирова в то время уже не было в Астрахани — в жаркую пору конца июля сгорели два лучших судостроительных завода Астраханского края — бывшие Норен и Митрофановский. Причиной пожара была грубая небрежность рабочего, но обвинение пало на весь город. Статья в газете носила неожиданное название: «Читайте, предатели!». В ней секретный отдел Губчека обвинял:
«Рабочие, администрация и лица, стоящие во главе управления Астраханской губернии… все виноваты в этом!»
Это печальное событие наложило отпечаток на все течение городских буден, пока не стало постепенно забываться. Однако опыты Алексея мать пресекла решительно. Там пожар, тут взрывы…
В сентябре, после трехмесячного перерыва, школьные и театральные коридоры вновь наполнились шумом, гамом, топотом сапог.
Для Алеши началась прежняя жизнь: школа, уроки, клубные вечера… Немножко полегче стало. Можно было встряхнуться после треклятой голодовки. Осень. Дыни, арбузы, помидоры, огурцы…
Прогнозы местной газеты насчет будущего были весьма противоречивы. Некий инженер обещал в статье в самом близком будущем электрификацию Астраханского края. Но рядом — сообщения о надвигающемся голоде. Два месяца назад газета писала о победе над сыпняком, а теперь слабые оттиски заголовков вещали об угрозе холеры. Холера представлялась Алексею тем же взрывом с клубами дыма и ядовитым туманом. А будни — будни были полны сообщениями о наступлении наших войск на западном фронте, о суде ревтрибуналов над дезертирами трудового фронта — лицами, самовольно оставившими службу…
От Ильи вновь начали приходить письма. Едва оправившись после ранения, он вступил в строй. Слог у Ильи остался прежний, чуть пышный, что ли, как казалось Алексею с Вовой, хотя и многое пришлось ему вынести, и, по собственному его выражению, он закаменел душой, человеческую речь забыл.
«За словами моими ты не услышишь стонов раненых и не увидишь крови, — писал Илья. — И пусть бы тебе никогда не пришлось… Но ты все понимаешь — и меня поймешь. За годы я прошел с госпиталем по всем фронтам, и каждый шаг — на Дону, на Северном Кавказе, в Крыму — через прах, проклятия, месть… О себе не говорю: шинель под бок, соснул часок — и хорошо. Кочевье. Мысленно разговариваю с тобой, как со своей совестью. Для раненых и подчиненных, слава богу, еще нахожу слова, а в остальном вместо обыкновенных понятий — брань, что сама на язык лезет, как и у всех солдат, хотя бы и едва отведавших войны. В нынешнюю кампанию против Врангеля окончательно заморился, мама. Но живу надеждой: скоро и Врангелю конец, и войне, блокаде, и всем нашим горестям и бедам. И еще надежда — вновь соединиться с Верочкой, тоска по которой переходит границу обыкновенных чувств…»
Далее Илья давал наказ Алексею с Вовой: не расстраивайте мать! Но тут старшему брату как бы изменил его вежливый слог.
«Разве, — писал он, — другой радости нет, как только бегать по улицам, драться, бездельничать либо тратить дорогое время на вечерах самодеятельности? Улица воспитывает будущих дезертиров труда, которых судят по законам нашего сурового времени. Станете слушать мать — и я ваш друг и брат. А не спохватитесь — нет у вас брата!»
