Старший и еще двое ловцов остались на рыбнице. А эти трое отвязали подчалок и поплыли, продираясь сквозь «сало». Алексей налегал на весла, стараясь не дать пальцам в рукавицах остыть от холода. Он удивлялся тому, что невод так далеко от рыбницы. Совсем она некстати — даль.
Они уже подплыли к неводу, когда тот хозяйственный мужичок Бурко́ поднялся во весь рост и, словно что-то ища в море, сказал:
— Лед плывет! Ей-богу, ребята, моряна лед несет.
Они стали вглядываться втроем, но ни Алексей, ни широколицый приятель его не могли разглядеть ничего определенного.
— Ну, делать нечего, — невесело сказал Бурко. — Поторапливайся, ребята. Льдом затрет, тогда конец нам.
Они начали выбирать невод. Рыбы было много. Видно, холодом еще не пробрало толщу воды. Более всего было судаков, и те быстро стыли на воле. Но выбирать было трудно, потому что руки ловцов стыли еще быстрей.
— Надо бы бросить, ребята, — кричал Бурко, оглядываясь через плечо, в сторону, откуда, по его мнению, шел лед. Ветер уносил его слова. — Жаль улова. А, Павло?
Павел, которого Бурко на украинский манер называл «Павло», отвечал лишь:
— Ладно. Ништо… — на секунду снимал рукавицы, дул на пальцы. Стужа выжимала у него слезы из глаз.
— Лед! Ребята! Лед! — простонал вдруг Бурко. — Бросай к… матери!
Они оглянулись. Прямо на них двигался лед. Когда, как он успел заполонить море от горизонта и по место их стоянки, они не могли уразуметь. А те черные точки рыбниц — куда они подевались?
Алексей с Павлом взялись за весла. Бурко работал веслом, стоя на корме. У него были точные, рассчитанные движения. Но ветер подул встречный. Он подул рьяно и гнал лед, и невозможно было понять, как же лед движется такой массой. Лед шел не сплошной массой, расщелины были, да только не видные на расстоянии.
Как они ни старались, подчалок не подвигался вперед. С рыбницы делал знаки рукой старший, но что хотел сказать — неведомо. Рыбницу затерло льдом. И лодка стукнулась об лед, и тот стал смыкаться вокруг. И то ли лед трещал, то ли просмоленные доски подчалка?
У всех троих и грудь и лицо обтягивало ледяной коркой, и они махали руками, припрыгивали, раскачивая подчалок, не давая льду слишком стиснуть его. И пробовали лед веслом. Алексей вылез, согнувшись, держась за борт лодки.
— Кажется, твердый, — сказал он.
— Все равно на рыбницу не проберешься, — прокричал Бурко. — Меж рыбницей и льдом непременно должна быть щель. Провалишься!
— Идти придется, — ответил Павел, оглядывая Алексея. Взгляд его говорил: этому-то что! этот легкий! Да, в сравнении с Алексеем Павел был тяжел. С одеждой пудов шесть весил, если не больше. — Темнеет. До утра замерзнем намертво. И есть хочется. Хотя бы сухариков…
Темнело быстро. Небо было в густых облаках. Алеша решился:
— Я пойду. Лед опробую. В случае чего сухарей принесу.
Бурко молчал. Стыдно ему было мальчишку пускать вперед. Но и идти первому… В нем тоже вес был не маленький.
— Как хочешь… — закричал он в ответ. — Так и так пропадать… — И рукой закрылся от ветра.
Алексей выпрямился. Оторвал руки от подчалка. И осторожно пошел. Казалось ему, лед все же прогибается и он «мнет кошму», как мял с ребятишками на замерзшей луже. Но в луже вода по щиколотку, самое большее — до колен. Ветер, жесткий, морозный, обжигая, хлестал в лицо, останавливал дыхание.
Ему казалось, он давно идет, продирается, а рыбница нисколько не становится ближе. И он догадался: ее относит льдом. Он оглянулся, едва различил подчалок.
Лишь первые шаги были нерешительны, теперь он двигался уверенней. И вдруг явственно ощутил, как лед прогибается под ним. Понял: здесь он тоньше. Да и раньше мог бы сообразить: не может того быть, чтобы лед везде сразу стал одинаково толстым. И разглядел в налетающей мгле чистую воду. Так и пахнуло сыростью, холодом глубины. Значит, Бурко вовремя догадался, что лед идет не сплошняком. Он повернул в обход, а лед прогибался: тут, видно, только-только заморозило, и он в отчаянии подогнул колени, лег лицом вниз, растянулся.
— Господи, спаси и помилуй, — шептал он. — Господи, спаси и помилуй. — В темноте он не различал ни рыбницы, ни подчалка. — Господи, спаси и помилуй. — И медленно, по-пластунски, телом пробуя толщину льда, пополз в ту сторону, где должна была находиться рыбница. Холодная глубина была тут — под ним. Мать, Володька с Колюшкой, учитель истории, клубные вечера, студия — всего этого словно не было никогда.
Он полежал недвижно и ощутил, как примерзает ко льду. Его знобило — от стужи, от встречи с неизбежным. Он поджался весь. Его душа, когда-то, в час шторма, уже отлетавшая в гигантскую черноту ночи, и тут не желала сдаться, уступить страданию и страху, готовому смять ее раньше, нежели море скрутит его.
