— Нет — и не надо! — сказал Алексей. — Улица! А он где вырос? У тетки под юбкой? Мы с Вовкой и покойным Санькой, да Степка, да еще кое-кто — это и есть улица! Чем мы хуже других? Санька с улицы прямехонько на фронт потопал! И отец…
— Отец любил Илью, — кротко сказала мать. И тут же поправилась: — Он и вас любил.
— Он более всех любил самого старшего и самого младшего: Илью и Вовку. Но этого мы касаться не будем, — сказал Алексей. И Вова про себя соглашался с ним. Почему Илья при его уме не нашел для них обоих ничего, кроме разглагольствований насчет законов времени и прочей чепухи? Он бы еще их к Врангелю приписал! Однако к Алешке у Володи был свой счет.
Придя из школы, Володя готовил на треногом таганке пшенный суп. В прихожей — шорох: Алешка. Володя выждал, сказал:
— Ты будешь с Николашей и Генкой на вечера ходить, а я готовить обед, колоть дрова, полы мыть? Прикажи еще на ночь пятки чесать.
— Я тебя не заставляю.
— Меня никто не может заставить! — гордо отпарировал Володя.
— Я пастилу приносил, — заметно стыдясь этих слов, сказал Алексей.
— Купил ты меня, что ли, за кусок пастилы?! — Володя, красный от огня, полыхавшего на шестке, повернулся, сунув руки за широкий ремень.
— Ладно, ладно! — угрожающе заорал Алексей. — Ты не король Лир!
— Вот и видно, что ты стал фрайером, захотел веселой жизни, — продолжал Володя, но эти слова Алексей стерпел. Один и тот же соблазн — наспех приготовив уроки, помчаться на школьный или клубный вечер — каждый раз водил его за собой. Возня за сценой, беготня, девчонки волнуются, хватаются руками за горло, едва не плачут. Потом тишина в зале. Если бы кто знал, как страшно выйти и встать перед этой тишиной — лицом к лицу… А после снова шум голосов, как бы праздник, яркое по сравнению с домашним освещение. Вот только холод — он преследовал всюду: дома, в школе, на улице, в клубе, и почти уже выработалась привычка дуть на пальцы.
…Мать вновь принесла верблюжатину, за тысячи обесцененных рублей купленную у казахов, растопила давно не топленную печь, по комнатам волнами пошло тепло, и это тоже был праздник, вроде рождества. Алексей подоспел к обеду, и сели втроем. Мясо было не очень жесткое. Володя набросился на свою порцию, и сам себе на миг представился дворовой собакой, что стремглав кидается на кость, а старший ел молча — ему смутно, как детский сон, вспоминался вкус говядины. Со стороны могло казаться — он стесняется брать из рук матери — так и почудилось Володе, и он пожалел о недавнем споре, смысл которого, лишь угадываемый поверх сознания, пожалуй к этому и сводился: у кого больше прав на домашний хлеб и хотя бы убогий уют. И Володя, стосковавшийся и без того по домашнему теплу и веселью, сказал:
— Интересно, если бы трем мушкетерам дали верблюжатины. Или Отелло и Дездемоне… До революции, — продолжал он, — зажиточные люди очень много ели. Например, в ресторане или на званом обеде на закуску, только на закуску, перед обедом подавались икра, балык, семга, кулебяка, паштет, стерлядь, заливное, жареная перепелка, сыр рокфор…
— Сам ты Рокфор! — перебил Алексей. — Где ты вычитал?
— Дурак! Думаешь, такая фамилия?
— Сам дурак! По фамилии хозяина и давали название. Например, чай Высоцкого.
— Вова много читает. Тебе за ним не угнаться, — сказала мать.
Это была правда. И Алексей поскучнел лицом. Конечно, он, преодолев отвращение, сдал переэкзаменовки. Он даже не стал спорить с историком, уверявшим, будто Наполеон Бонапарт одерживал победы лишь потому, что армия у него оставалась прежняя, времен казненного Людовика XVI! Учитель истории монархист, да леший с ним; очень у него жалкий вид: женские старые ботищи на ногах, брюки обтрепанные, пиджак весь заношенный и жилетка под ним ветхая — бедный, голодный человек; к тому же и гражданская война идет к концу. И текущие отметки — ничего себе. Но читает мало. А в студии между тем…
В студии впервые разыгрывались немые сцены, и Алексей их провалил. Самое обидное было в том, что одну сцену написал он сам. То есть не сам, а вместе с Колюшкой и Вовой. Вовка немного добавил (откуда, он такие вещи знает?!), но все же… Получилось драматично. Он, Алексей, или некий Икс, сидит и перебирает письма любимой девушки. Входит приятель, нет, знакомец, грубая скотина, и начинает хвастать своими успехами: покорил, всего добился — и показывает фотографию. Да ведь это его, Икса, девушка! «Лжешь!» — кричит он. — «Негодяй!» — кричит он. И ссора разгорается. Знакомец дает ему по физиономии. И тут он должен взбеситься. Он выхватывает из ящика стола револьвер и убивает сукина сына наповал. Настежь раскрывает дверь, кричит: «Люди! Я убил!..»
