Во всяком случае, сам Конфуций был религиозным человеком, ибо он молился, постился, присутствовал на религиозных церемониях, приносил жертвоприношения и клялся небом. И все же это не помешало ему отказаться от религии своей эпохи, анимизма, завещанного династией Инь, и описанных выше архаических культур, превратившихся со временем в магию и колдовство. Конфуций поступил так же, как и Лао-Цзы: он отказался от нее. Ничего удивительного в этом нет, ибо Чжуан-цзы[91] привел в своем философском трактате разговор, произошедший между ним и более старшим по возрасту Лао-Цзы, в котором Конфуций предстает сбитым с толку мудростью учителя. Но так как трактат составлен знаменитым учеником Лао-Цзы и назван по его имени, беседа (существует семь версий) протекала, возможно, несколько в ином русле.
Родившийся в 551 году до н.э.[92], то есть на семь лет раньше Будды, — о! счастливая эпоха — в обедневшей семье важного сановника Кун Фу-Цзы или Конфуция (на латинский манер) был реальным лицом. Известно, что он рано осиротел, и у него было трудное детство. Юноша рано начал зарабатывать себе на жизнь, берясь за самые низкие для аристократа работы. Талантливый самоучка, он, как известно, стал одним из самых образованных людей своего времени. Возможно, в этом есть и некоторое преувеличение, но этот человек обладал действительно исключительными способностями.
Ключ к пониманию его характера кроется в реакции китайского философа на голод и нищету из-за войн, которые непрерывно вели феодалы, на каторжный труд простого народа. Желая хоть чем-то помочь, Конфуций стал просвещать молодых людей, причем не навязывая своих догм, а стремясь развивать способности каждого и требуя быть с ним правдивым. «Любовь к людям — наивысшая добродетель, а умение их понять — наивысшая мудрость», — писал он в «Суждениях и беседах». И еще: «За четырьмя морями все люди — братья». Понятно, что христиане так же, как и, впрочем, сторонники других вероисповеданий, пополняли ряды сторонников Конфуция. Однако мы не найдем явных следов метафизики в проповедях учителя, который ее не признавал так же, как и логику, считая, что не с помощью слов следует постигать реальность.
Не отрицая даосизма, Конфуций отвергал мистические учения и магические формулы. Возможно, мудрец предчувствовал последствия:
«Учитель изрек: «Представьте человека, знающего наизусть триста поэм, которому доверили возглавить правительство, но он оказался не на высоте положения; тогда его послали послом за тридевять земель, но он не смог поддержать простой разговор. Так к чему ему знания?»[93]
И еще:
«Учитель произнес: «Святые? Однако мне ни разу не удалось увидеть хотя бы одного из них. Я был бы просто счастлив, если бы повстречал одного порядочного человека»[94].
Очевидно, Чжуан-Цзы понял намек и поспешил очернить превозносимых идеологами конфуцианства героев вместе с мудрецами, навязывавших обществу свою мораль и нормы поведения:
«Дао и его добродетели оказались недолговечными потому, что проповедовали стремление к гуманности и справедливости».
Невозможно более прямо высказать негативное отношение к конфуцианству с его претензиями на подчинение всех и вся воле разума, что порой напоминает заповеди Жозефа Прюдона.
Тем не менее конфуцианство было возведено в ранг официальной философии и имело большое число последователей. Одним из двух наиболее выдающихся учеников основателя религиозной философии был Мэн-Цзы, живший в период между 371 и 289 годами до н.э., то есть на сто лет позже Конфуция. Он не подводил теоретической базы под небесные или темные силы. «Небеса видят так же, как и люди. Небеса слышат так же, как и люди», — писал он. Другими словами, Небо знает не больше, чем простые смертные, живущие на Земле. Точно так же он высказался о вездесущности высших сил. Небесные силы, судя по всему, мало интересовали Мэн-Цзы. Как и его учитель Конфуций, он был больше занят тем, чтобы делать людей счастливыми при жизни, помогая им на пути самоусовершенствования. Ибо он верил в существование природной основы
