История дождя полностью

Она не знала, что, как только Вергилий встал на грязном берегу во владениях Шонесси, а крючок вошел в воду, то надо было прочно стоять на ногах, сопротивляясь тянущему потоку. В тот момент Папа и понял, что оказался на пороге реальной жизни, что та самая реальная жизнь течет точно позади него, в нашем доме. И еще Папа понял — ему предстоит совершить Невозможное. И он был поражен пробуждением одной из главных человеческих потребностей: он захотел поговорить со своим отцом. Захотел сказать «Папа», потому что не был уверен, что хоть раз сказал это Аврааму, пока тот был жив. «Папа, я нашел, что именно собираюсь создать. Я собираюсь создать то, чего не смог создать ты. Я собираюсь создать счастье. И создам его здесь».

Авраам не ответил. Но, возможно, в тот миг он посмотрел вниз и увидел, что свечи горят в глазах его сына, потому что именно там и тогда Вергилий поймал лосося.

Тебе, Дорогой Читатель, это может не казаться Главным Пунктом Плана. Но это было благословение — те из нас, кто сведущ в Суейности, уверены, что так и было.

Если вы похожи на Мону Бойс, у которой самый узкий нос в округе и которая постоянно занята наукой педантизма, то вы скажете, что Папа поймал кумжу. Но я-то знаю, что лосося.

Бабушка смотрела на Вергилия, стоящего в дверном проеме. Папа, казалось, состоял из беспорядочных углов. Если бы он не держал лосося, то руки смотрелись бы слишком длинными. Волосы и лицо были мокры, а глаза блестели опасным сочетанием разнообразных чувств.

— Мэри! — окликнула Бабушка через плечо, не отводя от Папы глаз. — Мэри!

Мама вошла лишь за несколько минут до него. Она видела, как он поднимает рыбу в небо, и быстро побежала домой. Она влетела и подскочила к мутному, с серыми пятнами зеркалу в ванной и начала борьбу с волосами. Она растрепала их свободными прядями, но они смеялись над нею, затем связала их слишком плотно, и у нее возникло такое чувство, будто чья-то рука схватила ее сверху и потянула за макушку, потом снова распустила их и похлопала по ним, будто их было необходимо приободрить и, если бы этого оказалось достаточно, они легли бы так как надо, хотя бы в этот раз, ну пожалуйста.

— Мэри!!!

Когда она появилась, Папа все еще стоял в дверном проеме с лососем в руках, а Бабушка все еще смотрела на него, будто существовал языковой барьер, будто между Суейнами и МакКарроллами был океан, что, конечно, было верно, потому что Суейны были в основном англичанами, а МакКарроллы ирландцами, и потому я — дитя двух языков[484] и двух религий[485], женщина мужского типа и вдобавок самая старая молодая особа.

— Привет, — сказала мама.

В моей версии повествования она сказала это, как у Джейн Остин, будто он был капитаном Уэнтвортом[486] и они с Папой были в Лайм-Реджис[487], и маска невозмутимости была необходима на случай, что она просто подойдет и схватит его за влажную куртку и начнет целовать, поскольку, хотя они и Ходили Гулять, что было первым шагом на пути к их близости, сейчас такое было совсем другим шагом — моему Папе предстояло войти в дом и познакомиться с моей Бабушкой.

— Я поймал одного.

— Ну наконец-то, — сказала Мэри.

Папа смотрел на нее, но не шевелился.

А что шевелилось, так это мысли Бабушки. Она быстро пролистывала страницы — точно так же, как когда вы читаете каждый третий абзац, чтобы обогнать повествование. Бабушка стояла и смотрела на них обоих, а Папа и Мама смотрели друг на друга.

— Я приготовлю рыбу, — объявила Бабушка.

Иногда — когда я лежу здесь, а день снаружи всего лишь теплая сырость, какая у нас бывает влажным летом, и я знаю, что солнце сияет где-то высоко над моросящим дождем, а тут, внизу, лишь теплая, как в джунглях, влага, переполненная мошкарой, — так вот, иногда в моем воображении возникает нечто подобное тому, как Гарсия Маркес мог бы познакомиться с Финном МакКулом, а когда Бабушка готовит рыбу на огне, весь дом пропитывается лосось-ностью и предчувствием. Наша всецелая история заполняет воздух.

Вергилий должен сесть за стол.

— Садись за тот стол, — говорит Мэри. Она сама деловитость. У нее сугубо деловая практичность ирландской сельской женщины, и в мгновение ока она возвращается из кухни с кружками, тарелками и столовыми приборами. Она наполняет молочник из большого кувшина, разрезает хлеб, раскладывает ломти на тарелки, подбрасывает торф в огонь, — и ни разу не бросает взгляд на Вергилия Суейна.

Он садится. На стул Спенсера Трейси.

— Это был стул моего мужа, — говорит Бабушка, отрезая рыбью голову.

— Простите.

Он вскакивает как ужаленный, мгновение стоит озадаченно, пока Мэри не говорит:

— Все в порядке, давай, садись.

— Ты уверена?

— Садись.

— Вот на этот…

— Садись.