Мы и прежде видели, что то же самое присущее эллинам стремленье к индивидуальному, личному развитию, составлявшее чрезвычайное преимущество греков перед варварами, начало уже подрывать эллинскую политию. Пятидесятилетняя революция прошла из конца в конец по свету; все государственные условия были порваны и изменены. Везде, куда бы ни проникло греческое завоевание, даже за пределы его, везде старые порядки или быстро разрушались, или исподволь разлагались; из развалин, зачастую с ужасною торопливостью, воздвигались на шатких основаниях слабосплоченные новые здания, которые частью опять находились наполовину в обломках или распадались недостроенные. Эти возникавшие государства нигде уже не слагались из самобытного свойства народа, и там, где национальное начало пробивалось наружу, оно, казалось, не походило более само на себя. Мы видели, какие странные новые государственные формы пыталась, таким образом, создать Греция. Они почти вовсе не отвечали тем идеям, какие думали осуществить, но при всем том решительно обнаруживали измененный дух времени, из которого возникли. В них, правда, всего сильнее и сознательнее выразилась новая эпоха, но она иными людьми была иначе истолкована и превратно изложена, вследствие чего эта эпоха в возраставшем разладе, казалось, истребляла последний остаток здоровой самобытности, какой сохранился в более консервативных слоях общества. В одних только обширных монархических державах, по-видимому, можно было организовать сильный государственный строй; и чем в культурном отношении ниже стояли покоренные народы, тем легче подчинялись они нравственному превосходству новых владетелей, тем смелее и, как казалось, прочнее утверждалась неограниченная правительственная власть, произвольно распоряжаясь материальными средствами подданных. Но это только казалось так; на самом же деле под тем же влиянием эпохи, неожиданно в разных отдаленных пунктах или в чуждой государству среде развивались реакции, и начинали в скором времени подтачивать или разлагать эти обширные монархии.
