Все это способствовало тому, что значение субъективных и языковых аспектов эмоций принижалось. Фактически чувства демистифицированы. Эдвард Скрипчер сформулировал это в 1908 году так: «Некоторые люди возражают против того, чтобы потовые железы возводить в ранг органов эмоций.
Обобщим сказанное выше. В 1900–1940 годах примерно каждый четвертый из ведущих американских физиологов проводил эксперименты по исследованию эмоций[706]. Процесс, в ходе которого в лабораториях эмоций стали создаваться лабораторные эмоции, включал в себя четыре крупные составляющие: во-первых, эмоции отделяли от других феноменов – прежде всего от боли, которая часто вызывает похожие телесные реакции, – и получали в чистом виде. Во-вторых, эмоции делали пригодными для градации, создавая нулевую отметку – нераздраженное состояние, – относительно которой можно было измерять значения по шкале выше нуля. В-третьих, осуществлялась стандартизация экспериментов, чтобы можно было воспроизводить одинаковые эмоции, поскольку один из главных принципов современной экспериментальной науки заключается в том, что эксперименты должны быть воспроизводимы и что в одинаковых условиях должны получаться одинаковые результаты. И наконец, в-четвертых, создавались техники графического отображения эмоций: отклонение стрелки, амплитуда диаграммы на миллиметровой бумаге заменяли в качестве гарантов истины языковые самоописания людей, субъективно переживавших эмоции[707].
Эти процессы никогда не были жесткими или определенными, им всегда были свойственны нестабильность и многочисленные парадоксы, что замечали и сами исследователи – например, Уолтер Кеннон и Сидней Уильям Бриттон, писавшие в 1925 году, что тот, кто изучает эмоции, «сталкивается с почти непреодолимыми трудностями»[708]. Пол Мак-Лин – «первооткрыватель» лимбической системы, – отвечая на вопрос, почему Джеймс Пейпец опубликовал всего одну статью об эмоциях, сказал, что Пейпец, видимо, чуял, что «говоря об эмоциях, ты подставляешься, показывая себя не настоящим строгим ученым»[709]. В чем же конкретно заключались неопределенности, с которыми на рубеже веков имели дело исследователи эмоций в лабораторных условиях?
Во-первых, как пишет Дрор, это был «шизоидный статус» этой области, который «порождал фундаментальный парадокс: эмоции как объект познания можно было изучать, только нарушая статус лаборатории как пространства, свободного от эмоций, – а этот статус имел важнейшее значение для самого акта производства знания»[710]. Далее, никогда не было полной уверенности, что результаты измерений действительно отражают эмоции, а не что-то еще. Означало ли определенное количество лейкоцитов в самом деле «эмоциональное возбуждение», а не инфекцию? Означали ли определенные тоны сердца в самом деле «страх» и «волнение» – или они были вызваны проблемами с сердечными клапанами у испытуемого?[711] Кроме того, особенно в опытах с людьми, никогда нельзя было с точностью сказать, не искажают ли испытуемые эксперимент по собственной воле – например, научившись контролировать свое кровяное давление, наблюдая за показаниями прибора (так сказать, biofeedback avant la lettre)[712]. Идеальным человеческим телом для изучения реакций было бы такое, которое силой воли сделало бы себя безэмоциональным, то есть безвольным, а это было уже абсурдом. В конце концов, нестабильность и неопределенность, апории и парадоксы, возможно, были частью природы эмоций. Как пишет тот же Дрор,
эмоция была, по определению, случайным событием, которое часто непредсказуемо даже в святилище лаборатории. Эмоции ознаменовали крах лабораторного идеала животного-машины, надежного контроля, предсказуемости, воспроизводимости и стандартизации[713].
