Но ничего более конкретного мы у них не найдем.
Против анализа, содержащегося в текстах Хардта и Негри, мало кто возражает. Критика звучит в адрес их концепции, представляющей эмоциональную сферу основой для сопротивления. Во-первых, критические голоса раздаются из лагеря приверженцев лакановского психоанализа. Такой нейронаучной природы, какую описывает Дамасио, говорят они, просто не может быть, потому что «природа» всегда предполагает символическое означивание. Следовательно, как только люди начинают говорить о чем-то, в том числе о «природе», они денатурализуют это что-то за счет использования контингентных средств, имеющихся у них в распоряжении, в первую очередь – языка[874]. Во-вторых, подход Хардта и Негри критикуют левые, которые настаивают на первичности объективных социально-экономических факторов. Литературовед Уолтер Бенн Майклс, например, говорит, что их идея нейронаучно-аффективного фундамента для сопротивления (идея, которую он, кстати, считает побочным продуктом постмодернизма, а не постпостмодернизма, как я здесь) ведет к онтологизации, посредством каковой сопротивление пилит сук, на котором сидит:
Заменяя вопрос, каковы убеждения людей, вопросом, каковы их желания, постисторизм Фукуямы делает то же самое, что делал Поль де Ман, заменявший когнитивное аффективным. И это обращение к аффекту в конце истории привело к тому же результату, что и обращение к нему в ее начале: к примату субъекта.
С изрядной долей едкого сарказма Майклс разносит проект Хардта и Негри, превращающийся под его руками в вопль жалости среднего класса к самому себе. Так, Майклс констатирует, что в постструктуралистской теории политики идентичности социальное неравенство игнорируется: «Поскольку бедные не маргинализованы и поскольку они – жертвы капитализма, а не „репрессивных определений субъекта“, приверженцы „Левого политического проекта“ в версии Джудит Батлер, как правило, просто не особенно обращали на них внимание». И далее:
