Только при очень внимательном вглядывании можно заметить идущие вразрез с крайним аскетизмом течения. Так иное настроение иногда заметно во францисканстве. Сам Франциск забывает свое аскетическое я, когда слагает проникнутый пантеистическими настроениями гимн Солнцу, когда любовно бережет тварей Господних и стремится объять любовью целый мир. Что-то близкое этому чувствуется в жизни блаженного Эгидия, даже в Сильвестре, любившем отдыхать и предаваться созерцанию на склоне горы у тихого водоема. Близкие этому настроения попадаются иногда в современных источниках. Но, в общем, мало и редко связывают природу с Творцом; самое большее, если привлекают ее как материал для аллегорических прикрас проповеди (хотя и здесь могут быть те же элементы). Господствующим течением остается аскетическое. И если аскетизм не достигает большего развития, чем мы видим, если он не захватывает всех в форме дуалистической теории и не проводится последовательно, уживаясь с противоположными мыслями и настроениями, причин тому следует искать в несовместимости крайних его выражений с бытом и вообще с социальною жизнью, в его социальной противоестественности, с одной стороны, с другой — в том, что он достиг вершины своего развития в ереси и этим самым ограничил аскетизм ортодоксальных групп.
Аскетизм не исчерпывал содержания религиозности эпохи. Рядом с ним, но по духу ближе к намечающемуся противоборствующему ему течению, стояла могущая дать уверенность в спасении мистика, хотя в еремитизме она и сочеталась иногда с крайним проявлением аскезы. Еремитории издавна культивировали contemplatio. «Созерцание» было постоянным элементом духовной жизни пустынника. Оно расцветало и благоухало везде, где религиозная жизнь отделялась от мира — в клаузурах кларисс и доминиканок, в пустыньке анахорета или «келье» Гумилианы. «Homo contemplativus» искал уединения, как делали это Бернард и Эгидий. Но мистические экстазы сочетались и с деятельною жизнью. Достаточно указать на Франциска или Антония Падуанского или на св. Циту, которая «suspendebatur frequenter in ecclesia». Экстазы — raptus — становятся необходимой принадлежностью всякого святого, и примеры «восхищений» можно найти во всяком житии. Часто слышатся ангельские голоса или небесное пение. Еще чаще — видения, вызванные напряженным размышлением о Христе и Его страстях. Христос является иногда в трогательном образе мальчика, как Антонию или Гумилиане. Гумилиана «всем желанием своего сердца жаждала увидеть телесными очами Иисуса мальчиком четырех-трех лет». И когда она лежала больной, ей явился прелестный веселый мальчик четырех-трех лет. «Сладчайшая любовь моя!» — сказала она ему. — Дорогой мой мальчик! Неужели ты не научился ничему, кроме как играть?» И мальчик, как был, со спокойным лицом отвечал ей: «Что же хотите Вы, чтобы я сделал?» И блаженная Гумилиана смиренно сказала: «Хочу, чтобы рассказал ты что-нибудь хорошее о Боге». И мальчик сказал: «А Вы думаете, что хорошо и прилично кому-нибудь говорить о самом себе?» И, сказав это, исчез мальчик, оставив ее здоровой. Стигматы Франциска не стоят одиноко. Стремление ко Христу, к подражанию Его жизни и страданиям принимало напряженные формы и подготовляло почву для экстаза: флагелланты Его почти видели… Сладость «восхищения» была особенным даром, но жаждали ее все, как жаждали близости Божества и Его вмешательства в жизнь — чудес. Жажда чудес, от исследования которой я здесь уклоняюсь, нашла себе выражение в дошедших до нас нотариально засвидетельствованных чудесах и процессах канонизации, где странные дела творятся у гроба святых — говорят немые, прозревают слепые и «пляшут паралитики»; в житиях и pia fraus проповедников. А сколько моментов вульгарной мистики в повседневной религиозной жизни — в обетах, в sacramentalia и т. д.!
Если аскетизм общ одинаково и еретической, и ортодоксальной ветвям религиозной жизни эпохи, то мистика пока преобладает у ортодоксов. Еще у катаров есть некоторые моменты магии в их немногих таинствах, хотя центр тяжести лежит у них в доктрине и морали. У вальденсов, скорее, можно предполагать известные рационалистические тенденции: культ приносится ими в жертву жизни по Евангелию.
