Как леди Мэри Монтегю в XVIII в., так и мисс Джулия Пардоу в XIX в. оставили яркие описания турецких публичных бань, где, однако, не существовало бассейнов для купания. Бани начинали свою работу в восемь часов утра и закрывались после захода солнца. Мужчины и женщины посещали их в разные дни.
Маленькая купальщица в гареме. Худ. Ж.-А.-Д. Энгр
Первая из уже упоминавшихся англичанок пишет в марте 1717 г.: «Я отправилась в баню часов в десять утра. Там уже было полно женщин. Это здание сооружено из камня в форме купола. Окон нет, но вверху в потолке есть отверстие, через которое поступает вполне достаточно света. Пять таких куполов соединены вместе, причем крайнее помещение по размеру уступает остальным и служит прихожей или раздевалкой, и у его двери стоит привратница. Знатные леди обычно дают этой женщине чаевые – крону или десять шиллингов, и я не забыла эту церемонию. Следующее помещение очень большое и отделано мрамором, и вокруг, вдоль стен, на некоторой высоте над полом идут две мраморные полки, одна выше другой. В этой комнате я насчитала шесть фонтанов, дававших холодную воду, которая падала сначала в мраморные углубления, а затем текла по полу в маленьких канавках, сделанных специально для этой цели. Они вели в соседнее помещение, немного меньшее по размеру и имевшее то же расположение мраморных полок, однако там было так жарко, что находиться в нем в одежде было совершенно невозможно. Вдобавок воздух там был насыщен парами серы, поступавшей из ванн, которые находились рядом. Два других купола представляли собой горячие бани, и в одном имелись краны с холодной водой, благодаря чему моющиеся могли регулировать температуру воды по своему усмотрению.
На мне была моя дорожная одежда, то есть платье для верховой езды, которое явно показалось им не очень обычным. И все же ни одна из этих женщин не выказала ни малейшего удивления, ни неприличного любопытства. Все отнеслись ко мне со всей любезностью и предупредительностью, какую от них только можно было ожидать. Я не знаю ни одного европейского двора, где дамы отличались бы столь вежливыми манерами по отношению к незнакомке. Полагаю, что всего там мылось около двух сотен женщин, и, несмотря на такое огромное количество, я не заметила ни одной презрительной улыбки или насмешливого шепота, которые так характерны для наших собраний, когда на них появляется женщина, чья одежда не совсем соответствует требованиям моды. Они то и дело произносили «узель, пек узель», кивая в мою сторону, что по-турецки означает «очаровательная, очень очаровательная». На первом ряду мраморных полок лежали подушки и красивые ковры с густым ворсом, на которых сидели леди, а на втором ряду, за ними, сидели их невольницы. Нельзя было заметить никакого различия между ними, поскольку все они находились в том состоянии, в каком их родила мать, то есть, попросту говоря, они были обнаженными, и все достоинства и недостатки их тел представали налицо без всяких прикрас или утайки. И все же следует отдать им должное: они не позволяли себе даже такой малости, как двусмысленная улыбка или нескромный жест. Их походка и все движения были исполнены той же величественной грации, какой, судя по описанию Мильтона[51], обладала наша общая мать.
Среди них было немало женщин, отличавшихся таким же совершенством пропорций, что и богини, вышедшие из-под кисти Тициана[52].
Их кожа поражала ослепительной белизной, с которой контрастировал иссиня-черный цвет их прекрасных волос, которые, заплетенные во много косичек, ниспадали на их плечи. В косички были вплетены либо жемчужины, либо ленты. Эти женщины великолепно подходили для того, чтобы представлять собой грации[53].
