Начиная с этой главы, рассказ Фукидида становится менее последовательным и более скомканным. В нем больше пропусков и неясностей. Создается впечатление, что эта часть «Археологии» не была проработана по-настоящему, что это лишь незаконченные черновые наброски. Так, уже в первых строках Фукидид не разъясняет читателю, какая связь существовала между ростом богатства греческих полисов и возникновением в них тираний, а просто говорит об этом как о факте, не подлежащем сомнению. Можно допустить, что, подобно современным историкам, Фукидид видел в тирании порождение острой классовой борьбы, раздиравшей в то время греческие полисы, борьба же эта, в свою очередь, была результатом бурного экономического развития Греции, связанного главным образом с морской торговлей и колонизацией. Более вероятно, однако, что Фукидид понимал эту связь проще, чем мы теперь ее понимаем. Для него, как и для всех греков, тирания — ненормальная форма власти и уже в силу своей ненормальности крайне неэкономичная. Тирания сопряжена почти всегда с огромными тратами на самого тирана, на его двор, его наемное войско, наконец, на его строительные затеи, войны и прочее. Все эти расходы покрываются за счет налогового обложения граждан. Ясно, что выдержать такое бремя может только достаточно богатое процветающее государство. Бедному полису этот режим не по карману.
Тирании, как кратко замечает Фукидид, предшествовал период, когда у власти стояли наследственные цари с определенными (по договору) полномочиями («почестями»). Обычно считается, что речь идет о царской власти героического (или гомеровского) периода, когда власть царей действительно была, во-первых, наследственной, а, во-вторых, ограниченной договором (см. заключительную сцену «Одиссеи»; в некоторых государствах, например в Спарте, такой договор между царями и представителями общины регулярно возобновлялся еще и в V в. до н. э.). Но в этом случае остается непонятным, почему Фукидид из гомеровского периода перешагивает сразу в век тиранов, который начинается лишь с середины VII в. (приход к власти Кипсела в Коринфе и Орфагора в Сикионе), тогда как единоличная царская власть в Афинах и других городах была, если верить преданию, ликвидирована задолго до этого.
Фукидид, таким образом, совершенно опускает период олигархии, или господства знати, который, согласно принятой сейчас схеме истории Древней Греции, отделяет эпоху тирании от героической царской власти. Мы, однако, должны иметь в виду, что Фукидид вовсе не собирался излагать историю политических режимов, существовавших в Греции с древнейших времен. Его главная цель была совсем другая. Поэтому, вспомнив о тирании, он тут же по закону ассоциации подобного с подобным решил упомянуть и о древней царской власти. К тому же грань между гомеровской басилейей и аристократическими режимами типа коринфских Бакхиадов или лесбосских Пентилидов была не столь уж четкой, как мы ее теперь себе представляем. Уже Гомер застал в Греции скорее аристократическую республику, возглавляемую одним или несколькими басилеями, и этот режим без существенных изменений продолжал существовать и дальше в VII, кое-где даже еще в VI в., перемежаясь кратковременными периодами, когда власть переходила в руки узурпаторов — тиранов.
Триеры V в. уже имели палубу, хотя раньше ее могло и не быть
