Речь идет о событиях 546 г. (падение Лидийской державы Креза и последовавшее вскоре за этим — вероятно, уже в 545 г. — присоединение к Персии малоазиатских греческих полисов, частью добровольно, например Милет, частью силой оружия). Позднее (в основном при Дарии) произошло присоединение ближайших к малоазиатскому побережью островов и р-на Геллеспонта. В этом деле персам помог финикийский флот, попавший в их руки после подчинения финикийских городов (еще при Кире).
Фукидид здесь опять вступает в противоречие с Геродотом, который говорит (I, 143), что азиатские ионийцы перед установлением персидского владычества были самым слабым народом среди всех греков. Факты (в частности, данные археологии) здесь скорее на стороне Фукидида.
Отзыв Фукидида о тирании в этом пассаже может показаться пренебрежительным. Однако едва ли можно судить по нему об отношении историка к этой разновидности политических режимов. Насколько можно судить по высказываниям, встречающимся в некоторых других местах, подход Фукидида к тирании был достаточно дифференцированным. Так, в VI кн. (гл. 54–55) он довольно благожелательно отзывается о правлении Писистратидов в Афинах. Выше (Кн. I, гл. 13–14) отмечались достижения тиранов, например Поликрата и сицилийских тиранов, в развитии военно-морского флота. Здесь же лишь констатируется тот факт, что ни один из тиранов архаической эпохи не вел сколько-нибудь значительных войн, кроме войн с соседями, и не создал сколько-нибудь значительной державы. Фукидид тут же дает и объяснение этому факту — излишней, по его мнению, сдержанности внешней политики тиранов: все их помыслы были направлены на внутренние дела, на стабилизацию своей власти, из-за чего они предпочитали мир войне. Фраза, относящаяся к сицилийским тиранам, противоречит сказанному только что о ничтожестве тиранов вообще. Поэтому некоторые издатели выбрасывают ее или заключают в скобки, видя в ней приписку какого-то читателя на полях, неправильно включенную в текст. Но это вполне может быть и поправка самого Фукидида, который, безусловно, был осведомлен об успешной борьбе сиракузских тиранов, Гелона и Гиерона, с Карфагеном и этрусками и решил напомнить о них читателю.
Роль Спарты в ниспровержении тиранических режимов сильно преувеличена. Антитираническая политика спартанцев в основном не простиралась дальше Пелопоннеса и ближайших к нему районов. Кроме изгнания Писистратидов они, по-видимому, приложили руку также к свержению тирании в Коринфе и Сикионе и пытались освободить Самос от Поликрата, но неудачно.
ή νάο Λακεδαίμων и т, д.
Одно из самых трудных мест во всей «Археологии». Переход Спарты от длительного периода смут к периоду «благозакония» и гражданского мира отмечают и другие авторы, прежде всего Геродот (I, 65–66). Текст Геродота можно понять таким образом, что «хорошие законы» в Спарте появились лишь незадолго перед правлением Леонта и Гегесикла (первая половина VI в.), т. е. где-то около 600 г., хотя Ликург (благоустроитель государства) жил гораздо раньше этого времени (как дядя Леобота — внука Агиса I, он должен быть отнесен чуть ли не к началу X в.).
Фукидид дает более точную датировку этого события — 400 лет до конца «этой войны», т. е. примерно 804 или, может быть, 821 г. до н. э., но не упоминает при этом имя Ликурга. Если предположить, что Фукидиду было что-то известно о так называемой Большой ретре, заложившей основы спартанской конституции, тогда его утверждение о неизменности государственного строя Спарты на протяжении свыше 400 лет могло основываться на этом документе, который он, очевидно, датировал концом IX в. Еще более вероятно, что он ничего не знал о Ретре, а так же, как и Геродот, имел какие-то не очень ясные представления о реформаторской деятельности Ликурга, которого он считал, по-видимому, и социальным, и политическим реформатором в то же время.
