У более поздних поэтов (уже у Гесиода) Елисейские поля отождествляются с царством Кроноса и описываются как место посмертного отдыха и блаженства усопших героев (простые смертные туда попасть ни под каким видом не могли). И Элизиум, и Атлас с садами Гесперид, и остров феаков, по всей видимости, воспринимались древнейшими греческими поэтами как места, расположенные в близком соседстве друг с другом. Их местоположение так или иначе связывалось с отдаленной, чаще всего западной окраиной земного диска и с океаном. Правда, сам океан еще рисовался воображению этих поэтов как нечто весьма туманное и расплывчатое. География его берегов явно была им неизвестна. Для Гомера океан — всего лишь широкая река, опоясывающая всю землю. Одиссей пересекает океан в течение одного дня и также быстро возвращается обратно. Гомер, по-видимому, еще ничего не знает о проливе, соединяющем это «Внешнее море» с «Внутренним», или Средиземным. Во всяком случае, он нигде о нем не упоминает. То же самое можно сказать и о Гесиоде. Лишь в VI в., когда греческие колонисты достигли берегов Галлии и Испании, вступив там в тесные контакты с западными финикийцами и карфагенянами, которые в то время, несомненно, уже хорошо знали дорогу в океан, эта западная окраина древнего мира стала постепенно приобретать более четкие географические очертания. Все Западное Средиземноморье к тому времени было достаточно хорошо изучено греками, и здесь уже не осталось места для сказочных островов, населенных персонажами древних мифов. Их пришлось перенести за столбы Геракла в океан или на обращенное к океану западное побережье Африки. Вполне возможно, что в VI–V вв. до греков уже доходили какие-то неясные слухи об открытых финикийскими или карфагенскими мореплавателями островах в океане. Это могли быть острова Мадейра, Канарские и, возможно, даже Азорские. Греческие географы, очевидно, решили, что это и есть острова Блаженных, острова Гесперид и другие им подобные. Сами греки, однако, в океан выходили очень редко (плавания Евтимена и Пифея). Этому препятствовали и естественные трудности, сопутствовавшие предприятиям такого рода, и ревнивый надзор карфагенян, упорно стремившихся не допускать чужеземные суда в район Гибралтарского пролива. Впрочем, и еще позднее, когда карфагенский барьер, преграждавший путь в океан, давно уже был сломан и когда, в результате римских завоеваний в Западной Европе и Африке, побережье океана стало естественной границей античного мира, изучение западной его части не продвинулось особенно далеко вперед. Неудивительно, что вплоть до конца античной эпохи в географической литературе продолжали жить легенды о труднопроходимости или даже непроходимости значительной части океана то ли по причине мелководья и безветрия, то ли из-за необыкновенно густых зарослей водорослей и сильной загрязненности воды плавающим илом. Какие-то слухи этого рода, видимо, доходили и до Платона, и они пригодились ему как подтверждение его теории о погрузившемся в воды океана материке. В целом античная цивилизация всегда была ориентирована скорее вовнутрь занимаемой ею географической зоны — на давно обжитые, ставшие привычными берега Средиземноморья, отнюдь не на казавшиеся безграничными просторы Атлантики. Все это обширное пространство в те времена не находило никакого практического применения, и это неизбежно должно было превратить его в заповедник сказочной фантастики, в «тридевятое царство, тридесятое государство», где могли происходить всевозможные чудеса, немыслимые в пределах самой античной ойкумены.
