Раньше тебя высаживали из «скорой помощи» в коридор больницы имени Карла Маркса или Фридриха Энгельса – и лежи. Из сортира веет ледяной сквозняк – хоть ветряк ставь, по кафельному полу круглосуточно калеки протезами допотопными гремят, и редко кто до сортира аммиак доносит. А каша! – асфальт. А градусники! Одни трубки ртутные – градуировки нет, чтобы не соревновались болезные с лекарями в диагностике.
Недавно выхожу из коматозного состояния – батюшки мои! – что это? Кажись, наконец преставился. Все позади – три войны, две денежные реформы, очереди и стройки коммунизма. Хватит, надоело! Да и голова ослабла. Кто Лигачев, кто Горбачев, и другие лики мелькают, а тут еще Нагорный Карабас неведомо откуда объявился. Ну а как телевизор забарахлил – так я, Опанас Пивнюк, и преставился.
Приглядываюсь, куда же я попал. Да это же рай! Одеяла мяконькие, новенькие, подушечка пухленькая. А мимо ангелы пролетают со шприцами одноразовыми. Из радиоточки женщина поет басом о Волге просто и сердечно: «Пусть сады растут, цветут, колышутся…» И вдруг слышу: «Товарищ, друг, а вы с какого предприятия?»
Голову поворачиваю – Гидаспов! Большой человек. Неужто, – мысль у меня проскочила, – секретарь обкома в одночасье со мной преставился! Пижама на нем такая же, как на мне. И судно мое с фаянсовыми цветочками его судну не уступает. Никак не может в моей голове вместиться: я – и он, я – «фреза Коломенского завода», 120 рэ – и он, хан номенклатурный, обитающий в преддверии коммунизма.
Он мое состояние разгадал:
– Да, дорогой товарищ, мы пошли на это. Сперва закрома спецхрана открыли, потом списки репрессированных с 1917-го по 1988-й – читай, знакомься, радуйся. Никому не запрещено говорить о наших преступлениях, грехах, ошибках, заблуждениях, о тайных замыслах по захвату мирозданья, о глупой нашей борьбе с Господом Богом, ибо поняли, что простому человеку было труднее попасть в Смольный, чем верблюду в рай… И вот больничные халаты с суднами поровну с беспартийными разделили.
