«В камере не было окон. В углу едва светилась маленькая лампочка. В той пустоте, на глазах у враждебно рассматривавших меня стен, я заметил, что в камере есть лежанка. Деревянная лежанка, на которой не было ни матраса, ни простыни, ни вообще какой-либо тряпки. Только грубая доска. Сначала я сел на нее, затем лег. Я пытался собраться с мыслями, придать событиям какой-то логический порядок, сделать какие-то выводы. Два вопроса не давали мне покоя: почему я внезапно стал узником и что с Ольгой?
Судя по тому, что меня везли на самолете, я, должно быть, где-то далеко от Москвы. В камере очень толстые стены, сквозь них не проходят никакие звуки, так что я не могу понять, где нахожусь: не слышно ни разговоров, ни музыки, не слышно вообще ничего. Слышен только приглушенный рев авиационных двигателей – толстые стены заглушить его не смогли. Самолеты взлетали и садились, взлетали и садились…
Наверное, поблизости какой-то аэропорт, думал я, а может, просто именно здесь пролетают самолеты… Что со мной? Я под наблюдением? Меня арестовали? Меня похитили? Я пленник? Кто это сделал со мной? В чьих я руках? Неужели я в плену российских военных, раз тот русский офицер ударил меня? Почему все это произошло со мной? Почему? Почему? Почему?
Я мучался от всех этих вопросов, а еще у меня ужасно болел желудок: вот уже более суток я ничего не ел и не пил. А может, меня задумали заморить голодом и жаждой в этих серых стенах? Пусть так, но для чего все это нужно? Кому понадобился простой инженер? Сжавшись, я часами мучился на деревянной лежанке, думая обо всем, пытаясь думать об Ольге, вспоминать прошлое, однако вскоре понял, что лучше не думать и не вспоминать, потому что эти мысли лишь усиливают боль».
