Но тщетно было внушать самому себе что угодно, против наваждения не устоишь. Оно набрасывалось на меня с неодолимой силой, особенно во сне. Так в одном из сновидений (возможно, под воздействием легенд священника Бархама или рисунков Тенньела[14]) я молил сказочного великана из ирландских саг, Финна, дать мне еще хоть малость пожить. Потому как противник одержал надо мною верх и — небывалое дело! — поставил ногу мне на шею.
— Что проку тебе меня убивать? — пытался я умилостивить его. Просил, молил, ссылаясь на то, что я еще молод, и время мое не приспело. А это уж и вовсе ерунда!
Правда, в том сне был я восемнадцатилетним юнцом, тощим и бледным.
Значит, женюсь на ней — опять начинал я сначала. — Или на старшей, — вдруг осенило меня. — Блестящий выход. Тогда можно будет видеться и с малышкой. Устрою так, чтобы она по воскресеньям обедала у нас или что-то в этом роде. Ведь никогда больше не видеть ее — немыслимое дело!
Малышку звали Луизой. Тонюсенькая была еще эта Луиза. Глаза большие, серьезные, а груди — ни намека, никаких тебе округлостей, одна суровая прямота, и я именно в эту ее суровую прямоту и влюбился. Смешна даже сама мысль, что со мной еще могло приключиться подобное? Я не задавался этим вопросом. Перед кем мне следовало бы стыдиться, если всякий раз, когда я бывал с нею, меня переполняло чувство, будто мир земной — достойное Творение. Не искусство, не музыка, не что другое, что напридумывал человек, а именно она.
А уж когда она захворала…
Какая пустота, какое зияние образовалось на концертах! Между тем подле меня сидела ее старшая сестра, но втуне. Как же я мог на Луизе жениться, если она способна создавать столь зияющую пустоту?
Когда же, по прошествии долгих недель, младшая появилась вновь, произошло нечто странное. Ее увидел я прежде всего, стоило мне переступить порог. Увидел сразу же, хотя зал был набит до отказа и вроде бы даже чуть возвысился или ярче стал освещен — во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Короче говоря, таких возвышенных чувств я не испытывал даже в молодости.
Замечу, что Мадлен была всего лишь тремя годами старше малышки и все же склонялась к браку со мной — тогда это уже стало ясно. Откуда? Существуют ведь всякие признаки. К примеру, теперь она иногда готовила чай и на мою долю. Вроде бы ничего особенного, такой обычай заведен в университетских лабораториях. Но она при этом заботилась обо мне, мягко, деликатно, справлялась, не устал ли я. Не пора ли отправляться домой? А главное — как она принимала мои цветы, поскольку теперь я приносил ей каждый день несколько штук или небольшой букетик. И так как являлся я, как правило, раньше, то молча клал цветы ей на стол. Она тоже ничего не говорила. Именно в этом умолчании и таился особый смысл ситуации. В том, как нежно она брала цветы в руки, как ставила их в воду и ухаживала за ними — каждым ее движением подчеркивалась значимость происходящего. И цветы стояли перед ней до самого вечера, рядом с дневником эксперимента, в чистом стакане.
Словом, все было ясно, никаких сомнений.
Уж если она согласна, тогда, глядишь, и малышка согласится. Почему бы и нет? Три года — невелика разница.
А потом, в один прекрасный день, я очень испугался. Это случилось в тот самый вечер, когда младшая снова появилась на концерте. Она стояла прямо под большой люстрой, в окружении людей, бледненькая после болезни, но вмиг расцвела при виде меня. Сразу же покинула общество, а в глазах такое сияние!
— О, дорогой месье, как я рада снова видеть вас! — ликующе произнесла она и у всех на глазах прижала руку мою к сердцу. — Правда же, мы останемся друзьями? — шепнула она, поскольку тут подошла и Мадлен.
От этого вопроса я враз погрузился в тоску. Что значит «останемся друзьями»? Впрочем, она же сама избавила меня от сомнений на этот счет.
— Мы говорили о вас с Мадлен и сочли вас очень подходящей парой для нее, месье, — совсем по-детски шепнула она мне во время концерта.
Словом, вопрос решен: я должен жениться на Мадлен.
Ох, уж эти злосчастные цветы! Что же я наделал?!
Следует заметить, что концерт по чистой случайности затянулся надолго и был ужасно, можно сказать, до остервенения скучным. Два с половиной часа на зрителей изливали восторженные всплески известного композитора по фамилии Малер, у меня аж душа съежилась, а нервы вздыбились, что твои норовистые кони.
Оно и неудивительно. Я теперь определенно делаюсь больной от музыки, а уж тем более от такой. Подумать только: звучало штук пятьсот разных инструментов, клянусь, не меньше, а еще орган и певцы на хорах. Видать, композитор решил про себя: пускай галдят, жалко, что ли? И галдеж стоял оглушительный. То тебе контрабасы отдельно, то трубы, а потом все пятьсот вместе, так что даже потолок сотрясался.
«Ну, — подумал я, — по крайней мере избавлюсь от этого окаянного грохота. Все, хватит с меня и концертов этих, и всех моих запутанных делишек. Не играю я больше в прятки, потому как не хочу».
И надо же было так случиться, что на сей раз барышни снова запросились в кафе.
— Я хочу кофе со сливками, — объявила старшая.
