Неужели с годами все забывается? Наверное, я тоже покраснел. Словом, судя по всему, я слишком легко воспринимал эту барышню. Чересчур часто улыбался ее детской простоте и не замечал, что смеюсь над ее жизненной верой. Наверное, незачем говорить, что теперь у меня пропала всякая охота улыбаться.
Как же низко способен пасть человек!
И при этом все же не сдаться. Возможно, так и должно быть.
«Обожди пять минут», — обычно говорил я в молодости тем, кто сперва пер напролом, отстаивая какое-либо суждение, а затем внезапно и с такой же напористостью переходил в другую крайность, поддаваясь противнику. То есть сразу сдавал свои позиции. Такое поведение мне тоже не импонировало. Ведь и прежним своим убеждениям ты чем-то обязан. А уж опыту — и подавно.
Словом, я все же защищал себя, говоря: Господи, другие тоже были молодыми. К тому же, не очень давно, во всяком случае, мне так кажется, и был я не совсем уж ничтожеством. И у меня тоже были идеи, только одно дело идея, а другое — житейский опыт. В свое время я тоже не хотел верить в неизбежность компромиссов, но затем все-таки пришлось. Вот и она поверит, поклясться могу, и тогда вспомнит меня. Еще не раз упрется эта гордая барышня в стенку, пока не сообразит, почем фунт лиха… — И твердил про себя прочие банальные истины. Но пока что мадемуазель не отпускала хватки.
— Не сочтите за обиду, — посерьезнев, произнесла она, — но я еще тогда усомнилась в вас, когда вы вздумали утверждать, будто бы Беньян ваш друг.
Выслушивать подобное не слишком приятно, тем более что она опять была права.
— Ну, видите ли, — отвечал я со всевозрастающим раздражением, — всего вам все равно не объяснишь, поскольку вы еще дети. Сказать прямо было бы грубостью, мы тогда еще были мало знакомы. Признаться, что я неверующий, но хотел бы обрести веру, и тому подобное? Что поэтому взял в руки книгу Беньяна? Выложить вам все свои сомнения, всю свою неуверенность?
— Да, — ответила она, не колеблясь. — Вы должны были отнестись ко мне с доверием. А если нет, все равно не обязательно было говорить неправду. Разве это не то же самое, что подсмеяться над человеком? — и, помолчав, добавила: — С тем, кого я уважаю, месье, я бы никогда так не поступила.
— Весьма похвально, — произнес я, а про себя подумал: теперь уже все равно, будь что будет. — А я еще, видите ли, выказывал восхищение музыкой, да? Но как, скажите на милость, мог я завоевать столь юные сердца, а ведь я обожал вас? — вопросил я со всем пылом, так что голос мой эхом отозвался в ночи. (Тем временем мы уже бродили по извилистым улочкам близ Вилль дю Темпль.) Иными словами, я наконец обрел свое «я» и свой голос, вновь утвердился в своей правоте, и тогда все пошло как надо. Вообще терпеть не могу высказываться изысканно и церемонно. Обозвал их пигалицами и попросил совета, как, по ее мнению, мне следовало обращаться с такими юными соплячками?
— Оставим это, — продолжил я, — дружбы вашей я не достоин, признаю. К тому же мы больше не свидимся, что делать! Человек многое способен выдержать, жизнь меня и этому научила. Однако несколько слов вы позволите мне на прощанье, не так ли, мадемуазель?
— Слушаю вас, — холодно проронила она.
— Я любил вас, но сестру вашу еще больше, — начал я, по-настоящему огорченный ее поведением. — Знаете ли, как я ее любил? Как любят родную дочь и все же по-другому. Стало быть, средь всех напастей и превратностей судьбы, отчего сама любовь эта оборачивалась погибелью, как все, что мне выпадало пережить. Что же делать человеку, если он уже не слишком молод для таких чувств, вырвать сердце, что ли? Что мне делать, подскажите, мудрая барышня. Мудрейшая из мудрых на всем белом свете.
Она ошеломленно уставилась на меня. И вроде бы сказала даже, что я, мол, достаточно молодой или что-то в этом роде. Сказала ли, нет ли — неважно. Факт, что продолжила она так:
— Это, по крайней мере, честные слова. Я поговорю с сестренкой. Я ведь тоже ее люблю. Учтите, я жизнь готова за нее отдать! — пылко, страстно добавила она. С тем и оставила меня. Должно быть, потому, что на глазах у нее показались слезы.
«Пойдем дальше», — сказал я себе. Кстати, тогда-то и случилось со мной кое-что. Однажды ночью сажусь в постели и спрашиваю себя: «Ты действительно не хочешь больше жить в тоске?»
«Нет», — ответил я. Но затем поправился: «Да. Хочу.»
Ведь так уж оно повелось. Человек убивает себя годами, лишь бы заглушить в себе то, что и так прошло, и когда наконец осознает, что и впрямь все вроде бы утихло, удивленно озирается по сторонам. Как же так? Ужели и собственная жизнь ему не интересна? То, чем он прежде жил, его застарелая печаль и давний гнев? И тотчас в ужасе хватается за былое, как скупец — за вложенный капитал.
В общем, не получается. Нельзя избавиться от прошлого, в особенности, если не хочется. Если ничего не страшишься больше, чем абсолютной пустоты, когда ничего у тебя не останется.
