— Господи, ну, что тут сказать! — воскликнул я, проявив отличную выдержку и еще глубже спрятав свою враждебность. — Не много радости я в них нашел. Взять, к примеру, эту песенку: «Мал золотник, да дорог. Взгляните на жемчуг, взгляните на розы — тоже малы? Да, малы, но как дороги вам!» — Это, по-вашему, песня? Обывательское нравоучение, как бы занимательно ни подчеркивал сочинитель ничтожно крохотные размеры жемчужины: «Ах ты, це-е-енная, бесценная моя!..»[15] Напевать этот «шедевр», занимаясь глажкой белья или потешая своего ребенка? Я готов был на стенку лезть, когда публика пришла в экстаз и чуть не отбила себе в кровь ладони.
— И вы тоже, — мигом вставила мадемуазель.
— Что значит — и я тоже?
— Вы тоже аплодировали, — ответила она, на сей раз вскинув головку. — И даже особо отметили на улице — прекрасно помню, — какая остроумная, хотя и предельно простая истина.
— Возможно… — уклончиво ответил я. Что уж тут приукрашивать действительность, было дело, за что теперь мне и утерли нос.
— Возможно, — повторил я. — Бывает. Столько нагородишь за жизнь, всего не упомнить…
— Даже вопреки убеждениям, месье?
— Да. В растерянности.
— Что значит — в растерянности?
— Ну, покоряясь неизбежному.
— Не понимаю!
— Как бы объяснить подоходчивей, мадемуазель Мадлен? Человек подчиняется большинству, это происходит не только со мной, многие попадают в такое же положение. Более того, именно так и зарождаются иные успехи, уверяю вас. Сидит человек в зале и говорит себе: не могут же все они быть глупцами, если так бурно аплодируют! Значит, беда во мне? Вдруг и правда соль земли в том, что жемчужина такая крохотная? И тоже давай наяривать. Не хочется выглядеть дураком перед другими, мадемуазель.
— Это понятно, — отвечает она. — Но восторгаться? Вопреки своему убеждению прикидываться восхищенным, да еще и объяснять причину столь небывалого одобрения — не кажется ли вам, что вы слишком далеко зашли? Ведь это уже почти лицедейство!
— И такое случается, — притормозил я, не зная, что возразить. — Иногда человек многое делает по принуждению.
— По принуждению? Странно слышать! Выходит, вы не всегда говорите правду?
— Не всегда. Определенно не всегда. Да и как же иначе, мадемуазель? Сама жизнь принуждает. Вы еще вспомните мои слова. Однако сейчас я искренен с вами — надеюсь, вы поверите мне даже после всех моих откровений.
— О, наверное. Только как узнать, когда оно, это «сейчас»?
— Тут уж я полагаюсь на подсказку вашего сердца, мадемуазель Мадлен.
— Сердце меня уже не раз обманывало, — снова вскинула она голову. Как в университете, когда о чем-то задумывалась, пригладив волосы назад… — Тогда, значит, я опять обманулась, — с улыбкой заметила она и призвала официанта, желая расплатиться.
— А ведь я собиралась выйти за вас замуж, — неожиданно добавила она.
— Что вы сказали, мадемуазель?
— Разве вы не заметили, что я принимала ваши знаки внимания? Думала связать свою судьбу с вашей, пускай хотя бы на время, пока вам приятно быть со мной. У меня было чувство, что мне наконец-то попался человек симпатичный и с характером…
— Вы так думали, мадемуазель?
— О, и сестренка все время подбадривала меня, говорила, что на сей раз мне нечего осторожничать, я могу быть спокойна. Как же она теперь расстроится, бедняжка! Ну, да ладно, — сказала она, и глаза ее затуманились.
Теперь можно было говорить ей что угодно.
— Из-за такого пустяка вы лишаете меня своего доверия?
— Может, для вас и пустяк, но меня он отталкивает. Не обижайтесь, но это именно так. И столь упорно разыгрывать свою роль, месье, — взялась она опять за свое. — Мы ведь не требовали от вас такой жертвы.
— Постойте, — прервал ее я. — Не стоит делать поспешные выводы. Вы еще молоды, Мадлен, у вас мало опыта. Жизнь нелегкая штука, она многому учит человека…
— Знаю! — оборвала она меня. — Учит обману, жестокости. Весь вопрос в том, кому что по душе. Что выберешь, из того и извлекай уроки.
— Обождите, — сказал я снова. — Вы очень умны, но всего и вы знать не можете. С каким трудом приходится человеку пробиваться в жизни, сколько раз проваливаешься, разбиваешься вдрызг, пока не доходишь своим умом до того, что одной голой справедливостью ничего не добьешься на свете.
— Тогда чего ради добиваться, если потом будет стыдно за свои результаты? — Мадемуазель вся вспыхнула. — И вообще, я презираю подобные теории, — добавила она. — Что без вранья не проживешь, что ложь выгоднее правды. Да, презираю, — повторила она. — Эти умствования подобраны на помойке, пусть там и остаются.
Что я ответил на это? Вероятно, ничего. И не только потому, что нечего было ответить, ведь девушка была абсолютно права — чистота вообще всегда права, — но в этот момент мне вспомнилась собственная молодость, моя тогдашняя бескомпромиссность и безжалостная суровость, с какою я сам отвергал подобные теории.
