«Утверждение за моим родом права престолонаследия я предоставляю на рассмотрение французского народа. Надеюсь, что Франция никогда не будет раскаиваться в том, что осыплет мое семейство почестями. Во всяком случае, пусть знают, что мой дух перестанет почивать на моих потомках, как скоро они перестанут заслуживать любовь и доверенность французского народа».
Эти слова явно могли указывать на престолонаследие нс полное, не совершенное, а только условное. Сегодня народ меня любит и доверяет мне, и вот я облечен верховной властью; завтра тот же народ передумал, изменил свой образ мыслей, и, следственно, миропомазание перед лицом церкви не вменится ни во что; народ возьмет обратно свою присягу, церковь свое благословение… И вот до какого нелепого заблуждения может довести гордость и честолюбие!!.. Вот следствия замены законных царственных династий династиями из рода частных лиц!..
Консул Камбасерес, на которого было возложено сенатом отдать Бонапарту ответ от имени нации, так говорил товарищу, ставшему его повелителем:
«Французский народ в течение многих веков испытывал всю пользу, сопряженную с правом престолонаследия. Он видел в коротком, но горестном опыте, как неудобна противоположная система, и по собственной, свободной воле желает принять прежнюю форму правления. Народ французский, по свободному праву и свободной своей воле, предоставляет вашему императорскому величеству власть, которой пользоваться сам не считает сообразным со своими выгодами. Он совершает этот торжественный акт за себя и за своих потомков и доверяет счастье своих поколений поколению вашего императорского величества. Одно наследует ваши доблести, другие нашу к вам любовь и верность».
Наполеон отвечал:
«Все, что может способствовать благоденствию отечества, существенно сопряжено с нашим собственным счастьем.
Я принимаю титул, который, но вашему мнению, может быть небесполезен для славы нации».
По окончании аудиенции у императора сенат отправился к Жозефине для принесения поздравлений с титулом императрицы. Камбасерес говорил ей:
«Ваше величество!
Молва не перестает говорить о тех благодеяниях, которые вы делаете многим; она говорит, что вы, всегда доступные для несчастных, употребляете ваше влияние на главу государства единственно для того, чтобы подавать им руку помощи, и к благодеяниям присоединяете ту деликатность, которая обязывает к вам еще большей, еще сладости ейшей благодарностью. Такое благорасположение вашего величества предзнаменует, что имя императрицы Жозефины будет нам залогом надежд и утешений… Сенат радуется, что первый имеет честь принести вашему императорскому величеству свои усерднейшие поздравления».
Усердие Камбасереса было награждено возведением его в звание архиканцлера. Нельзя же было менее вознаградить человека, занимавшего второе место в республике, за торопливое согласие сделаться первым подданным нового императора, своего бывшего товарища. Лебрен назначен архи-казначеем.
Сама присяга Наполеона, как императора, обличает, что он еще опасался слишком раздражать республиканцев; вот в каких словах он произнес ее:
«Клянусь охранять целость владений республики;[5] уважать постановления конкордата и свободу вероисповеданий; уважать и заставить уважать равенство прав, гражданскую и политическую свободу и обеспечить неприкосновенность национальных имений, проданных их настоящим владельцам; не учреждать никаких налогов, никаких поборов иначе, как в силу законов; поддерживать установленный орден Почетного легиона и управлять государством, имея единственной целью выгоды, благоденствие и славу французского народа».
Несмотря на все эти усилия показать народу, что учреждение империи не помешает существованию республики, не было возможности, чтобы основание новой династии было безропотно принято закоренелыми республиканцами и не возбудило бы с их стороны некоторых сильных возражений. Знаменитейший человек партии республиканцев, Карно, снова возвысил свой голос и сказал: «Со времени событий 18 брюмера была эпоха, быть может, единственная в летописях мира. После Амьенского трактата Бонапарт мог выбирать между системой республиканской и системой монархической: он мог привести в действие все, что хотел; он не встретил бы ни малейших препятствий своей воле. Ему вверена была свобода нации, и он клялся защищать ее: если бы он сдержал эту клятву, то исполнил бы ожидания нации и покрыл бы себя бессмертной славой…»
Но голос Карно был голос вопиющего в пустыне. Все правительственные сословия государства единодушно склонялись к монархии; в сенате оказалось только три человека, не разделяющих общего мнения: Грегуар, Ламбрехт и Гара; Ланжюине находился на ту пору в отсутствии. Такова была сила стечения обстоятельств, что ветераны Конвента увидели себя внезапно превращенными в придворных, забыли свои прежние правила, свой прежний язык и вчерашнюю одежду.
