Так шли дни за днями. Арестовывались новые и новые оборотни по всему континенту и за его пределами. Были взяты под арест и простые люди, те, кому открыли тайну нашего мира Фонберины и с кем вели общие дела не законные и в обычном мире. Все участвовавшие и покрывавшие преступления этих подонков были признаны судом соучастниками и были обязаны разделить с ними приговор.
Следующий.
И всё в таком же порядке тот же приговор.
Следующий.
И вот последний из них, тот самый не нормальный старик из совета этой уже не существующей стаи. Он один по-прежнему не боялся и держался свысока. Все началось так же, видео запись его показаний. Зажегся свет и поползли шепотки и записки. Уточняющие вопросы и желание личного участия в казни. А потом. Потом он нашёл взглядом меня и заговорил.
— Я пережил деда, отца и трёх сыновей Фонбериных. И я намерен жить и здравствовать дальше. — Он говорил смотря мне в глаза словно победитель. — Я переживу и тебя, деточка, поверь мне. И я готов оплатить свою жизнь. — Вокруг зашумели возмущаясь. Секретарь повысил голос требуя тишины. А старик словно не видя и не слыша остальных, по-прежнему смотря только на меня продолжил. — Я меняю свою жизнь на жизнь твоей пары Волкова. Свою свободу на его свободу. Твою клятву приму как залог своей безопасности.
Время не остановилось. Дышать я не перестала. И сердце моё по-прежнему, хоть и сбилось с ритма, продолжало качать кровь.
— И главное, на меня не действует чужая воля, ничья, никогда не действовала. За это меня и выбросили ещё щенком из стаи. Тогда я и встретился с Фонбериным, настоящим вожаком, прадедом этих … Он воспитал меня и научил главному, не верность, а запасной план спасают жизнь оборотню. И у меня он был и прекрасно воплотился. Или тебе, вожак — он сказал это словно издёвку — Волкова, не сообщили о пропаже твоей пары. Или он не так тебе дорог, и ты не почувствовала всего сама? Я озвучил свои условия. И знай, о моих связях не знал никто кроме меня.
Тишину разорвал голос секретаря суда.
— Вожаки всей стай страж Гришин и суд удаляются на совещание.
…
Совещание прошло мимо меня. Я сидела молча. Все кричали и что-то доказывали. Я не обращала внимания, лишь ждала конца этой пытки. Что-то рвалось наружу, толи крик, толи плачь — не знаю. Но мне все сложнее было это контролировать. Поэтому я сидела не слушая и не смотря, погружённая в себя. В какой-то момент не осознавая себя я закричала.
— Пошли все вон!
Князев вытолкал всех за дверь кабинета куда мы удалились для совещания, судьи ушли сами, молча. Лишь секретарь посмотрел на меня отражая в глазах и собственную боль. Николай Фёдорович присел на корточки передо мной. Его руки дрожали. Он смотрел на меня глазами полными боли и слёз. Мы оба понимали, что дать клятву защиты этому подонку я не могла. Мы оба понимали, что выбора нет и решение уже принято в самом начале, когда было только озвучено предложение этим подонком. Мы оба сейчас просто осознавали уже сделанный выбор.
Горло горело, першило и на груди не подъёмным камнем лёг груз — это мой выбор и все последствия потом будут именно из-за него. Я снова встретилась глазами с вожаком Князевым, а сейчас, сейчас с отцом, переживающим за своего ребёнка и теряющем надежду с каждой секундой. Я видела, как ходили его жвалки на лице. Видела боль и отчаянье в глазах и при этом поддержка. Он из последних сил сдерживал обращение. Он старался, чтобы помочь, поддержать меня. Я выдохнула, но получилось слишком громко, с рыком. Но это не пугало. Скорее это стало спусковым механизмом. Боль разлилась по всему телу. Я обращалась. Перед глазами поплыла серая дымка и вот я стою на полу на звериных лапах. Из горла вырывается хриплое дыхание. Сдерживаемые раньше слёзы потекли падая крупными каплями на паркетный пол. Рядом стоял волк, огромный, сильный и такой похожий на моего. Сердце сжалось от боли, и я завыла. Мой вой подхватил волк. Мы оба выплёскивали боль и отчаянье. Мы сделали выбор. Ещё только став на этот путь мы уже расставили приоритеты. Прости меня, любимый…
…
Последний день последнего из Фонбериных.
Мы так и не вышли в зал к остальным. Владимир Григорьевич принёс какую-то одежду, и мы уехали домой. А утром снова появились на заседании суда. Сегодня особый день, сегодня суд над последним в роду Фонбериных, Вячеславом Вольфовичем. Ровно в десять секретарь объявил о начале заседания и наши ребята ввели Фонберина. Его посадили, как и остальных на стул и привязали к нему перед судейским столом. Так же погас свет и включилась запись. Так же зашуршали записки и судьи часть из них озвучила. Он отвечал ровно. Не испытывал страха. И кажется смирился со своей участью. Говоря часто смотрел на меня. Пристально выискивая что-то своё. Но видимо ничего так и не нашёл. Иначе как понять его срыв. Он глядя на меня заорал.
— Не ври себе. Ты тоже это чувствуешь! Тебе не нужен уже этот щенок. Ты хочешь меня! Ну же, маленькая…
