Но и для этих ограниченных узкими рамками обязанностей молодая гречанка, очень рано выходившая замуж – нередко в 13–15 лет[685] – не получала достаточной подготовки. В своих дальнейших рассуждениях тот же Ксенофонт объясняет, что она ничего не понимает в возложенных на нее и подробно им описанных обязанностях, разве только умеет сшить платье из шерсти, так как все ее добрачное воспитание состояло в том, чтобы умеренно есть и пить и, по возможности, мало слушать и спрашивать. Последствием такого воспитания была столь большая робость, что она ни в чем не доверяла себе и едва осмеливалась говорить со своим мужем. Критика Ксенофонта сводится к тому, что очень многие женщины Аттики, именно вследствие такой полной несамостоятельности, неспособны даже к ведению своего дома и к воспитанию своих детей. Того же мнения придерживается и Платон.[686] Таким образом, женщина из «клетки материнского гарема переходила в клетку мужа»[687] и здесь вела строго замкнутое, несвободное существование, мало внушавшее к себе уважение. Греческий брак ни в каком отношении не отличался индивидуальным характером. Напротив, он во все времена был браком по расчету в худшем смысле этого слова, причем решающее значение для него имели, главным образом, материалистические соображения. Брак был «необходимым злом», а заключение брака по взаимной склонности, в виду замкнутой жизни девушек, наблюдалось очень редко.[688]
Правило же составляли денежные браки и подходящие браки по расчету. (Лукиан, Dialogi meretricii 4, 1; 7, 4; Ксенофонт, Hieron гл. I).
Последствием такого порядка вещей была полная подчиненность женщин в семье и отстранение их от всех интересов мужчин вне дома, доходившее до того, что им запрещено было даже посещение театра (Элиан, Var. Histor. X, I); а мужья обращались с ними с большой строгостью. Это видно, например, из характерных стихов в «Лисистрате» Аристофана (строфы 507–515):
(Во время прошлой войны и несчастий мы, женщины, все сносили терпеливо; со скромностью, присущей только женщинам, относились мы ко всему, что затевали вы, мужчины; а вы не позволяли нам даже пикнуть. Но с тех пор вы нам совсем не нравитесь. Тонким чувством мы поняли вас и даже сидя дома часто узнавали, как превратно вы толкуете важнейшие государственные дела. Тогда мы с улыбкой на устах и с болью в душе иногда спрашивали вас: «Что вы сегодня решили в народном собрании относительно мира? Что будет написано на столбе?» – А муж мой ворчал в ответ: «Тебе-то какое дело? Замолчи!» – и я молчала).
В Афинах и Ионии мужчина искал вообще индивидуальных отношений с женщинами внебрака – у гетер и конкубинаток.[690] Про спартанских женщин Платон, напротив, говорит (Gesetze VII, 80ба), что, свободные от низшей ткацкой работы, они наравне с мужчинами принимают участие в богослужении, в управлении домом и воспитании детей, в то время как в Афинах решающий голос во всех этих делах принадлежал мужчине. Это не простая случайность, что в Спарте проституция никогда не достигала сколько-нибудь заметного развития. Это непосредственно зависит от более свободного положения спартанской женщины. На это указывает Ретценштейн.[691] Но и в Спарте цель брака была только физико-политическая (произведение на свет детей для государственных целей и воспитание их под наблюдением государства). Поэтому бесплодные браки не связывали (Геродот VI, 61) и бывали даже случаи временной уступки жены ради произведения потомства (Плутарх, Ликург 15; Ксенофонт, de republica. Loc. 1, 7).
