Марий стоял не только вне аристократического общества, он стоял также вне партий. Будучи трибуном в 635 г. [119 г.], он провел несколько мероприятий в целях борьбы со злоупотреблениями при голосовании: улучшил контроль над подачей избирательных дощечек и провел запрет вносить предложения о чрезмерных тратах в пользу народа. Эти мероприятия не носят штемпеля какой-либо партии и меньше всего — партии демократической. Они лишь доказывают, что Марий ненавидел беззакония и безрассудство. Да и мог ли такой человек, как Марий, крестьянин по рождению и солдат по призванию, быть с самого начала революционером? Впоследствии вражда аристократов толкнула его в лагерь врагов правительства. Оппозиция быстро выдвинула его сначала в роли полководца и, возможно, намечала его в дальнейшем для более важных задач. Однако все это было не столько результатом его собственных усилий, сколько вытекало неизбежно из сложившихся обстоятельств и из крайней необходимости для оппозиции найти вождя. Ведь со времени отъезда в Африку в 647/648 г. [107—106 гг.] Марий был в столице лишь самое короткое время, проездом в Галлию. Лишь во второй половине 653 г. [101 г.] после победы над кимврами и тевтонами он вернулся в Рим отпраздновать отложенный триумф, ныне двойной. Он был тогда, несомненно, первым человеком в Риме и все-таки новичком в политике. Все неоспоримо признавали, что он спас Рим, даже что он был единственным человеком, способным совершить этот подвиг. Его имя было у всех на устах. Аристократы признавали его заслуги, в народе он был популярен, как никто до него и после него.
Этой популярностью он был обязан столько же своим достоинствам, сколько и недостаткам: своему неаристократическому бескорыстию и своей мужицкой грубости. Толпа назвала его третьим Ромулом и вторым Камиллом; в его честь, наравне с богами, совершались жертвенные возлияния. Не удивительно, что у этого крестьянского сына иногда могла вскружиться голова от таких почестей и что свой переезд из Африки в Галлию он сравнивал с победным шествием Диониса из одной части света в другую и заказал себе особый кубок — и не малых размеров — наподобие вакхического. В окружавшем его народном энтузиазме сказывалась не только благодарность за избавление от варваров, но также надежда на будущее. Энтузиазм этот мог ввести в заблуждение и более хладнокровных и политически более зрелых людей, чем Марий. Поклонники Мария не считали его миссию выполненной. Из рук вон плохое правительство было для страны худшим бедствием, чем варвары. Марию, первому человеку в Риме, любимцу народа, главе оппозиции, надлежало вторично спасти Рим. Но ему, крестьянину и солдату, были чужды и противны столичные политические интриги. Он умел командовать армией, но не умел выступать как оратор; перед вражескими копьями и мечами он обнаруживал больше самообладания, чем перед аплодирующей или шикающей толпой. Но его личные склонности не играли роли. Надежды обязывают. Военное и политическое положение Мария обязывало его устранить безобразия в общественном управлении и положить конец правлению реставрации. Если бы он уклонился от этой задачи, он порвал бы со своим славным прошлым, обманул бы ожидания своей партии и всего народа и пошел бы вразрез с велениями своей собственной совести. Если он обладал качествами, необходимыми для главы государства, он мог обойтись без недостававших ему качеств народного вождя.
