В ответ на это Сульпиций спровоцировал уличные беспорядки, во время которых в числе других жертв погиб молодой Квинт Помпей (сын одного из консулов и зять другого), и жизнь обоих консулов подверглась серьезной опасности. По рассказам, Сулла спасся только благодаря тому, что Марий укрыл его в своем доме. Правительство было вынуждено уступить. Сулла согласился отменить объявленные празднества, и законы Сульпиция были приняты. Однако судьба их еще не была обеспечена. В столице аристократия могла считать себя побежденной, но теперь в Италии — впервые после начала революции — появилась новая сила, с которой нельзя было не считаться: две сильные и победоносные армии проконсула Страбона и консула Суллы.
Политическая позиция Страбона была двусмысленна. Зато Сулла, хотя отступил на миг перед прямым насилием, действовал в полном согласии с большинством сената; отменив празднества, он немедленно отправился в Кампанию к своей армии. Терроризировать безоружного консула дубинами головорезов или беззащитную столицу мечами легионеров — в конце концов это было одно и то же. Сульпиций предполагал, что его противник воспользуется имеющейся у него теперь возможностью ответить насилием на насилие и вернется в столицу во главе своих легионов, чтобы свергнуть консервативного демагога вместе с его законами. Возможно, что он ошибался. Сулла желал войны с Митридатом, а столичные политические дрязги внушали ему отвращение. При его своеобразном индифферентизме и беспримерной политической беспечности, весьма вероятно, что он вовсе не замышлял государственного переворота, которого ожидал от него Сульпиций, и если бы ему не помешали, отправился бы со своей армией в Азию тотчас после взятия Нолы, которую он в то время осаждал.
Как бы то ни было, Сульпиций решил отнять у Суллы его командование и таким образом отразить ожидаемый удар. С этой целью он сблизился с Марием. Имя Мария было еще настолько популярно, что народную толпу можно было убедить в необходимости назначения его главнокомандующим в Азии, а его военный пост и военные таланты могли пригодиться в случае разрыва с Суллой. Сульпиций не мог не понимать опасности назначения главой кампанской армии столь же политически бездарного, сколь мстительного и честолюбивого старика и недопустимости передачи простым народным постановлением частному лицу чрезвычайного верховного командования. Но испытанная политическая бездарность Мария уже сама по себе служила своего рода гарантией, что существующему государственному строю не может угрожать с его стороны серьезная опасность. А главное, положение самого Сульпиция, если он правильно угадывал намерения Суллы, было настолько опасным, что подобные соображения уже не шли в расчет. Что касается отставного героя, то он, разумеется, охотно шел навстречу всякому, кто хотел использовать его в качестве кондотьера. Он много лет мечтал о главном командовании в Азии и, возможно, также об основательном сведении счетов с сенатским большинством. Итак, по предложению Сульпиция, народ назначил Гая Мария начальником кампанской армии с чрезвычайной, высшей, так называемой проконсульской, властью и передал ему главное командование в войне против Митридата. Для того чтобы принять армию от Суллы, в римский лагерь под Нолой были посланы два трибуна.
Но с Суллой не так легко было справиться. Ему больше, чем кому-либо другому, полагалось быть главнокомандующим в Азии. Несколько лет назад он с величайшим успехом командовал войсками на этом театре военных действий. Он больше, чем кто-либо другой, содействовал разгрому опасного италийского восстания. Он был консулом в том году, когда вспыхнула война в Азии; в качестве консула он получил согласно установившемуся обычаю высшее командование при полном одобрении другого консула, связанного с ним узами дружбы и свойства. Не шуточное дело было требовать, чтоб Сулла подчинился решению суверенного римского народа и уступил полученное при таких обстоятельствах высшее командование своему старому военному и политическому противнику, который, кто знает, мог использовать армию для всякого рода насилий и сумасбродств. Сулла не был настолько добродушен, чтобы добровольно выполнить это приказание; он не был также настолько зависим, чтобы выполнить его по принуждению. Войско Суллы, отчасти в результате преобразований, проведенных Марием, отчасти потому, что Сулла допускал нравственную распущенность, но требовал строгой военной дисциплины, немногим отличалось от сборища ландскнехтов, безусловно преданных своему вождю и безразличных в политических делах. Сам Сулла был человеком надменным, с холодным и ясным умом. В его глазах суверенный римский народ был сборищем черни, герой битвы при Aquae Sextiae — обанкротившимся мошенником, формальная законность — пустой фразой, а сам Рим — городом без гарнизона и с полуразрушенными стенами, которым было гораздо легче овладеть, чем Нолой. В этом духе он и стал действовать.
