Все эти меры были вызваны революционной попыткой Сульпиция и проведены консулом Суллой, который играл здесь роль застрельщика конституционной партии. Они весьма замечательны. Сулла осмелился, без согласия народа или присяжных, приговорить собственной властью к смертной казни 12 виднейших граждан, в том числе нескольких должностных лиц и знаменитейшего полководца своего времени; он делал это открыто. Это было ярким нарушением старого права апелляции, священного даже в глазах таких крайних консерваторов, как, например, Квинт Сцевола. Сулла осмелился также отменить порядок выборов, существовавший в течение 150 лет, и восстановить давно забытый и дискредитированный принцип цензовых выборов. Он осмелился фактически отнять законодательные функции у двух органов, которым они издавна принадлежали, — у должностных лиц и у комиций, — и передать их органу, за которым в этой области всегда признавалось формально только совещательное право (I, 299). Можно сказать, ни один демократ не отправлял правосудия в такой тиранической форме и не расшатывал так дерзко основ существующей конституции, как этот консервативный реформатор. Но если иметь в виду не формальную сторону, а существо дела, то придется сделать совершенно другие выводы. Революции нигде, и особенно в Риме, не проходили без известного количества жертв. Вина этих жертв заключалась в том, что они потерпели поражение; они платились за свое поражение, как за преступление, причем соблюдалась некоторая видимость правосудия. Если вспомнить судебные преследования, к которым прибегала победившая партия после падения Гракхов и Сатурнина (см. II, III и VI главы), то, пожалуй, придется воздать хвалу победителю на Эсквилинской площади за откровенность и сравнительную умеренность его действий. Он открыто признал войной то, что было войной, и поставил побежденных врагов вне закона; далее, он старался по возможности ограничить число жертв и по крайней мере не разрешал вымещать ярость на мелком люде. Такая же умеренность обнаруживается и в его государственных реформах. Самая важная и на первый взгляд самая коренная из них, изменение порядка законодательства, в сущности лишь согласовала букву закона с его духом. Римский порядок законодательства открывал каждому консулу, претору или трибуну возможность предлагать народу любые мероприятия и без прений ставить их на голосование. Такой порядок был с самого начала неразумным и становился все неразумнее по мере утраты комициями всякого значения. Его терпели только потому, что сенат фактически присвоил себе право предварительного обсуждения и с помощью политических или религиозных интерцессий систематически срывал все предложения, которые вносились на голосование помимо него (I, 299). Но революция уничтожила эту плотину. Тогда нелепость системы дошла до крайнего предела. Каждый сорванец имел возможность совершить государственный переворот с соблюдением легальной формы. Что же было более естественным при таких обстоятельствах, более необходимым, консервативным в подлинном смысле, как не признать формально и категорически за сенатом ту законодательную власть, которой он до сих пор пользовался лишь окольным путем? То же можно сказать и о восстановлении избирательного ценза. Старый государственный строй основан был на принципе ценза. Реформа 513 г. [241 г.] лишь ограничила привилегии имущих. Но с тех пор (с 513 г.) произошел громадный финансовый сдвиг, который мог оправдать повышение избирательного ценза. Следовательно, и новая тимократия изменила букву закона лишь для того, чтобы остаться верной духу закона; вместе с тем она пыталась в возможно мягкой форме бороться против позорной купли голосов и против всего, что связано с этим. Наконец, постановления в пользу должников и возобновление колонизационных планов красноречиво свидетельствуют, что, хотя Сулла и не одобрял крайних предложений Сульпиция, он тоже, подобно Друзу и вообще всем более дальновидным аристократам, склонялся в пользу реформ, касающихся материальных отношений как таковых. Не следует также забывать, что Сулла предложил эту меру после победы и безусловно по своей доброй воле. Если учесть еще, что Сулла не тронул главных основ гракховского устройства и оставил в неприкосновенности суды всадников и раздачу хлеба, то придется согласиться с мнением, что законы, установленные Суллой, в 666 г. [88 г.] в общем сохраняли тот порядок, который существовал после падения Гая Гракха. Сулла лишь отменил, согласно требованиям времени, устарелые пережитки, непосредственно угрожавшие существующему строю, и по мере сил старался лечить социальные недуги, поскольку и то и другое можно было сделать, не затрагивая лежащих глубже причин этих зол. Законы Суллы характеризуются полным пренебрежением к конституционному формализму и чутким пониманием внутреннего содержания существующих порядков. В них обнаруживаются ясный ум и достойные сочувствия намерения, но, с другой стороны, также некоторое легкомыслие и поверхностность. Так например, разве можно было серьезно ожидать, что установление максимального размера процентов облегчит запутанные кредитные отношения и что право предварительного обсуждения законов сенатом окажется более действительным средством против демагогии, чем право интерцессии и религия?
