«Автомобили далеко превосходят своих владельцев: взгляните на изящные, стремительные линии современных седанов и на сидящих внутри людей, с серой кожей, с вислыми щеками, с запахом желудка. Однажды увидев это, уже не видишь ничего неподобающего в пресловутых инспекторских взятках: представьте ловца жемчуга, раскрывающего ракушку и обнаруживающего внутри не нежно-молочный шарик, а затвердевший кусочек кала». Так раздумывал я, прогуливаясь вдоль плывущего в багряной вечерней пыли транспортного кольца. Я чувствовал, что выслежен, и уже не таился. Я лакомился вялеными бананами из пластиковой упаковки, и пальцы мои были сладкими и липкими, как в младенчестве. Перед очередной запутанной дорожной развязкой тротуар обрывался, и мне ничего не оставалось, как подняться по кочковатой насыпи вверх, к лесопарку. Хрупкие яблони, суковатые груши, стройные кедры, разлапистые пихты, серые слоистые платаны — всего здесь было в достатке, и всё это было не то. Мне нужен дуб, понял я, только могучий толстовский дуб, а мои липкие пальцы, мои неровно отросшие ногти помогут мне на него взобраться. Дуб вздымался неподалёку, мощный, кряжистый, со вспученными мускулами волокон, с тысячью безымянных желудей, рассыпанных по снегу. Поставив ногу в развилку массивных нижних комлей, я помедлил минуту, глядя вверх, в ветвистую крону, и полез. Поначалу приходилось то и дело замедляться, выглядывая и просчитывая посильный путь, но понемногу ветви стали тоньше и чаще, и я взбирался непрерывно. Темнело, серость внизу превратилось в черноту, закат тускнел и угасал. Когда передо мной открылся большой просвет в ветвях, я остановился и сел, боязливо свесив ноги и крепко держась за сук. Я видел миллионы городских огней, колеблемых движениями воздуха, полупрозрачные дымы, восходящие из жерл далёкой электростанции, круглую февральскую луну и высокие звёзды. Я понимал, что слезть с дуба уже невозможно, но был спокоен. Да: надо просто упасть, пролететь бестелесно меж ветвей до земли, отряхнуть снег и пойти домой спать. Но я не в силах был прыгнуть, иррациональный инстинкт сковывал меня и вжимал в холодный ствол. Да: надо просто заснуть, и упасть во сне, и проснуться от приземления. Сначала я закрыл глаза и считал барашков, разгоняющихся, толкающихся и плавно перелетающих через плетень, затем бросил и открыл, и считал седаны, скользящие меж мостами, бесшумные в общем шуме, поток, горящий справа красным, слева жёлтым, фары, рисующие яркие шлейфы, феи сновидений.
Когда мы выросли, наш дом почти всегда пустовал. Толик ездил по командировкам, Колик сидел в тюрьме, Валик отшельничал, мама с папой тоже куда-то подевались, как будто постепенно растаяли. В большом доме было светло и тихо, лишь сквозил летний ветерок и в дали коридоров неслышно проплывала горничная. Мы с Хулио снова были вдвоём, как когда-то. Иногда мы лениво мечтали завести двух белых собачек, похожих на тех, давнишних, но чаще просто лежали в шезлонгах, молча и недвижимо. Нам нравилось, чтобы с самого раннего утра бассейн был наполнен свежей водой, и в нём плавали пионы. Пока солнце вставало за домом, мы пускали кино на западной стене, какие-нибудь старые меланхоличные фильмы, обычно без звука. Днём мы выходили прогуляться по набережным, и тогда Хулио начинал жаловаться, что ему никогда не удаётся выглядеть на все сто: если он надевает свежую рубашку, то забывает обрызгаться одеколоном; если аккуратно бреется, то забывает зашить дырку под карманом брюк; если начищает туфли до блеска, то забывает срезать ногти. Впрочем, порой и я ловил себя на неряшливости — и волосы, торчащие из носа и ушей, и пятна горчицы на рубашке, и оторванные пуговицы. Разве за всем уследишь? После обеда мы расходились по комнатам — Хулио спал, а я делал что-нибудь по хозяйству, например, гладил пиджак. Если Хулио не спалось, он входил и начинал недоумевать глазами. Приходилось объяснять, что да, я глажу пиджак. «Почему?» «Потому что вчера постирал». «Разве пиджаки стирают?» «Да, стирают, когда не желают отдавать в химчистку». «Ты испортишь его», — говорил он. «Пусть, — говорил я. — Зато к нему прикасалась не удушающая волна химикатов, а мой ласковый тёплый утюг». Тогда он усаживался в кресло и заводил разговор. «Занятно было бы, скажем, если б всё, абсолютно всё на свете кто-то открыл». Теперь приходила моя очередь недоумевать, и я даже набирал в грудь воздуха для речи, но он останавливал меня решительным жестом. «День Роберта Смита, открывателя носа и дыхания! День Жюля Портье, изобретателя зрения! Всемирный праздник (выходной) в память Ивана Петрова, обнаружившего существование рук и ног! Ли Ду Го, первопроходца размножения половым путём! Дха Бариндры, основателя первой дружбы!» Ну и бред, думал я, он рехнулся.
