К тому времени, когда меня отдали в ученье, мой брат Валик, незаурядного таланта художник-портретист, уже добился широкого общественного признания. Романтически настроенные дилетанты воображают, что жизнь художника полна вдохновений, творческих порывов, и протекает за мольбертами, палитрами и полотнами — но это не более, чем дремучий миф. На писание портрета у Валика уходило меньше получаса — он был последователем минималистично-экспрессивной школы — а затем начинались званые обеды. Труд художника в те времена оплачивался скверно, и Валику, единственному кормильцу малюток-братьев, приходилось писать портреты ежедневно, а потом ещё и оставаться на обед, чтобы сэкономить на харчах.
Званые обеды Валик ненавидел тоскливой ненавистью. Писать портреты его приглашали либо по случаю совершеннолетия дочери, либо по поводу серебряной свадьбы, либо по факту выхода в отставку — и понятно, что и заказчики, и их гости были сплошь невыносимые чудовища. Чего стоили одни только инспекторши! Огурец не лез в рот, когда они начинали наставительные беседы о тонкой энергетике, негативном магнетизме и духовных практиках. Ешь, ешь! — заставлял себя Валик, но горло сжималось, не принимая даже скользкий солёный грибочек. А маститые, матёрые председатели? Они были ещё похлеще своих супруг: наваливались на плечо, сыто дышали коньяком и с причмокиваниями, с посапываниями, с посасываниями вспоминали свои гнусно-студенческие годы. Когда председатели наконец уходили в туалет, и наступала неопределённая пауза, Валик поспешно набивал рот картошкой и помидорами. Кусал, жевал, глотал, запивал кефиром. Счастье, если обед на этом кончался! Но зачастую конец был скверным: или хозяева, или гости требовали музыку. И, после коротких раздумий о репертуаре, закатывали глаза, с единодушным благоговением шепча: Аббу!
Этого Валик уже не мог вынести! В неистовстве он вскакивал, опрокидывая стулья и обрушивая кашпо, и ревел первобытным голосом: ненавижу! ненавижу! проклинаю мерзкую Аббу! И падал без чувств.
Поднимался переполох. Валика укладывали на перины, брызгали розмарином, звонили фельдшеру, поили порошками и давали нюхать соль. Наконец вызывали извозчика и отправляли домой. Мадам качали головами вслед: какой выброс негативной энергии! Творческая личность, что поделаешь.
Мы бережно снимали Валика с извозчика, вели в дом. Чистили ему зубы, причёсывали и укладывали спать. Завтра снова нужно было идти батрачить.
Когда начинало холодать, перед сном к нам с братиками поднималась мама и укутывала в одеяла и пледы. Она настаивала, чтобы мы спали в пижамах, хотя нам это казалось слабостью, недостойной сильных духом и закалённых телом. Подождав, пока она спустится по лестнице, мы сбрасывали с себя всё, распахивали форточку и засыпали в суровой прохладе. А однажды мама зачем-то вернулась и, застав нас мужественно голыми, очень удивилась.
— Неужели вы не слышали сказку о холоде? Слушайте: жил-был один человек, в чине старшины, и превыше всего в жизни он ставил холод. И летом и зимой обливался он холодной водой, суп ел исключительно из холодильника, кальсоны не признавал, спал голышом на балконе и почитал закалку за главную человеческую добродетель. Всех превзошёл закалённостью старшина: и отважных сержантов, и лихих лейтенантов, и крепких майоров, те только диву давались и разводили руками в восхищении, куда, дескать, нам до него! Нелегко приходилось старшине, каждый зимний день был для него мучительным испытанием, но он не сдавался: со скрежетом зубовным распахивал дверь в метель и пил ледяной кефир лицом к ветру, а потом забирался в сугроб и со стонами растирался мокрым полотенцем. И вот как-то раз вернулся он домой со службы такой продрогший, голодный и усталый, что от жалости к себе у него аж слёзы навернулись. И вот сидит он, и видит вдруг под стулом носки — старенькие чёрные носки, с латкой на пятке — и дай, думает старшина, надену я эти носочки, большой беды не сделается, ах, какие носочки. Натянул он носки, да так в них и заснул. И с того дня ослаб и покатился по наклонной: сначала кровать с балкона в комнату перетащил, потом стал в трусах спать, потом в рубашке, потом под шинелью. Но всё холодно казалось несчастному старшине! Накрывался он и одеялами, и перинами, и шубами, и электрогрелками, и ковры на себя громоздил, и матрасы, и полиэтиленовую плёнку для парников, и линолеум, а под конец выскочил и побежал к шахтёрам: спустите меня, братцы, в самую глубокую шахту! Хочу, чтоб земля была вкруг меня и чтоб грела! Удивились шахтёры, но перечить не стали: привязали его верёвкой и спустили на самый глубокий подземный уровень. А старшина, как дна достиг, верёвку перерезал и стал рыть, рыть как крот, вниз да вниз, и зарылся, и никто его с тех пор не видел. Говорят, что дорыл он до самой магмы и в ад провалился, но и там ему холодно, и раз в год слышны в той шахте протяжные стоны… Вот так-то, детки.
