Когда мы были маленькими, дни рождения наступали ещё очень редко, и мы любили их особенно сильно. Бывало, в ожидании очередного дня рождения мы начинали изнывать и маяться за месяц до его наступления, и ни о чём больше не могли думать, и ничего не могли делать. В такие периоды мы бросали ходить в школу и проводили дни в кроватях или в саду под яблонями, волнуясь и предвкушая. Мама с папой, которым нравилось нас баловать и пестовать, заранее выведывали наши сокровенные желания, совершали длительные поездки по магазинам, а по вечерам запирались в спальне и без устали шуршали упаковочной бумагой. Впрочем, наши желания из года в год не менялись. Колик всегда хотел складной ножик, и когда получал его, сначала садился на корточки, растопыривал пальцы левой руки на полу и быстро-быстро бил остриём между ними, а потом выходил на улицу и метал его в стены и деревья. Валик предпочитал электрические фонарики, и за долгие годы у него скопилось их видимо-невидимо. Большую часть фонариков он прикреплял к кровати, и по ночам включал, отчего она становилась похожей на зловещий космический корабль, грозу мирных галактик. Хулио всякий раз просил у мамы с папой новую рубашку, чем наряднее, тем лучше, и сразу после вручения долго и обстоятельно примерял её перед зеркалом, а потом сидел с мечтательной улыбкой, глубоко вздыхал, и мы знали, что ночью он встанет, тихонько выберется через окно и пропадёт на несколько дней. Что касается Толика, то он признавал только съедобные подарки, желательно большие и сладкие. Папа заказывал на кондитерской фабрике необъятный шоколадный торт, а мама несколько дней напролёт готовила супы, блины, пироги, зразы и голубцы — она была убеждена, что со сладкого начинать вредно. Сложнее всего было со мной — я ставил маму и папу в тупик своим равнодушием к предметам, и им приходилось дарить мне всякую ненужную ерунду вроде удочек, шапочек или полочек. А для меня в днях рождения самым важным был момент, когда все собирались вместе, и я видел каждого — папу с розой и бокалом шампанского, маму в переднике и с черпаком, братиков в шортах и с могучими кусками торта, серпантин, конфетти, перламутр и алебастр — и тогда я весь сжимался, напрягался и изо всех сил запоминал, отпечатывал в памяти каждую деталь. И теперь эти отпечатки всегда со мной, как невидимый и невесомый альбом с огромными фотографиями.
Лишь воспоминания о днях детства, полных отрады, и о ласковых братьях не давали моей душе умереть в жестоких застенках Училища. Каждое мгновение, проведённое там, было наполнено болью и страданиями. А дни рождения, будто назло моей памяти, хранящей сокровенное, проводились в Училище с особенной бесчеловечностью. Начинались они так: Главный Программист, мучитель, собирал всех в актовом зале и, медленно обведя нас лютым взглядом, включал хорал Spiritus Festum, всегда один и тот же, якобы торжественный и возвышенный, но на деле призванный унизить и уязвить. Чтобы не слышать гадкого органного гула, я сгибался, прятался за плечи Кутеньки и вставлял в уши пальцы. Мучитель почти всегда замечал мою уловку, подбегал, ломая шеренги, хватал меня за локоть и выводил на сцену.
— Это же твой день рожденья! — шипел он мне, злобно улыбаясь, и махал в зал рукой, чтобы все подпевали и поздравляли.
Он вручал мне большой мешок с подарками — постыдными шоколадными батончиками — и мрачно ухмылялся. Все мстительно хлопали, даже добрый Кутенька. Я обливался потом, страшась, что сейчас меня заставят их есть под свист и улюлюканье, но так бывало не всегда, чаще мучитель повелевал мне взять слово. Он подталкивал меня к микрофону, кривому, облупленному, с грязью, забившейся в сеточку, с кислым запахом чужих ртов.
— Подлость, подлость!.. — отчаянно пищал я в микрофон. — Кругом одна подлость!
Главному Программисту только того и надо было — он кивал докторам, те взбегали на сцену и мигом приматывали меня ремнями к носилкам. Широкими шагами они несли меня прочь, долговязые и пожилые, с прищуром садистов, а мучитель брал слово сам и лгал в микрофон о моём переутомлении. Доктора же, не утруждаясь переносом меня в палату, прямо за кулисами раскрывали свои чёрные чемоданчики и отламывали носики у огромных ампул, а я кричал, кричал…
