— Погодите, дайте дорассказать. Вы смотрели когда-нибудь на женское лицо снизу? Посмотрите. Это красиво: плавные очертания нижней челюсти, тёмные овалы ноздрей, великолепная симметрия… Немного привыкнув ко мне, она стала вести себя свободнее: покашливала, поправляла бретельки, перегибалась через парапет, чтобы рассмотреть крохотных паучков, живущих в трещинах камня. Её икры были сильными, мускулистыми, а слегка пористая кожа только добавляла шарма. Мне хотелось прикоснуться к ней, провести ладонью по длинным мышцам, но я опасался, что от неожиданности она может лягнуться и зашибить меня. Я стоял рядом, радуясь близости, любовался, смеялся, что-то говорил, и уже собрался пригласить её на ужин, как вдруг она объявила, что ей пора — муж ждёт. Что ж, неудивительно, подумал я, она слишком прекрасна, чтобы быть свободной. Она подала мне руку — необъятную и нежную, с гибкими пальцами, сильно сужающимися к кончикам. Вот отчего она не носит обручального кольца, размышлял я — кольцо спадает. Падает на пол, на асфальт, и катится, закатывается под диваны, под скамейки… Помедлив, она сказала, что видит в моих глазах печаль, и подарила мне магнит на холодильник — на прощанье.
И Хулио, раскрыв сумку, наконец показал нам всё, что осталось от большой женщины: пластиковая баночка из-под сметаны с синей надписью «Гормолзавод № 2», крепкий волос сантиметров двадцати длиной, кончающийся необыкновенно мощной луковицей, и круглый жёлтый магнит с изображением смайлика.
Когда мы были маленькими, нас всегда удивляли терзания сверстников, ищущих и не находящих отличия между мамой и папой. Все эти передачи, книжки, доктора со своими многоэтажными теориями — мы смотрели на них с жалостью и немного свысока. У наших мамы и папы отличия были выпуклые, явственные и прекрасно запоминающиеся.
Во-первых, мама сыпала в чай две ложечки сахара, а папа — три. Мы не раз украдкой переменяли их чашки, уже приготовленные, и они мгновенно чувствовали неправильность сладости: папа морщился и выплёскивал чай в умывальник, а мама хмурилась, отодвигала его и говорила, что выпьет позже, но никогда не выпивала.
Во-вторых, мамино напутствие неизменно состояло из сорока пяти слов, а папино — из ста двенадцати. Куда бы мы не направлялись, хоть через дорогу за квасом, они настоятельно напутствовали нас, желая здоровья и добра, и напоминали о правилах пристойности, приличествующих детству: мама — чуть сдержаннее, папа — чуть пространнее.
В-третьих, на наш частый вопрос «мамочка, ну почему мы такие мерзавцы?» мама всплескивала руками и утешала нас: «что вы, вы никакие не мерзавцы, вы очень даже хорошие», и перечисляла причины и поступки, которые делали нас несомненно хорошими. Папа же на такой вопрос отвечал совершенно в ином ключе: «ничего, детки, это ничего, все люди мерзавцы, и я мерзавец, и маменька тоже, а о соседях я вообще лучше промолчу».
Это последнее мои братики воспринимали так же, как чай или как напутствия — как забавную несущественную околичность; но меня она выбивала из колеи, и я надолго оставался будто меж двух стульев, в тревожной неопределённости, еле слышно звенящей на фоне жизни. Случалось, я даже начинал обращать внимание на передачи, на книжки, прислушиваться к докторам, пока что-нибудь радостное не отвлекало меня, и я с полуосознанным облегчением не забывал.
<…> Знаете, что такое «лежачий полицейский»? Это горб на асфальте, перед пешеходным переходом, у которого сбавляют скорость, сберегая подвеску.
Когда передние колёса переезжают через него, ты ждёшь, чтобы машину приподняло на задних — и тогда можно будет снова ускориться. Но всё не поднимает и не поднимает… Тревожное ощущение. Прибавляешь ходу. Деревья и дома проплывают за окном — но дорога ровна. Полицейский исчез? Или твоя телега превратилась в невероятно длинный лимузин?
А может, лежачий поехал с тобой?..
Да! Он поехал с тобой!
Он за что-то полюбил тебя, и теперь вы всегда будете вместе. <…>
Когда мы были маленькими, папа постоянно учил нас разбираться в людях. Например, во время завтрака:
— Запомните, сынки,
тот, кто разбивает яйцо о край сковородки — тёмный, ненадёжный человек,
тот, кто разбивает яйцо ножом — самоуверенный невротик,
тот, кто любит глазунью — позёр и пижон,
тот, кто перемешивает желток с белком — меланхолик и декадент,
тот, кто жарит яичницу под крышкой — трус и слабак,
тот, кто переворачивает яичницу — отчаявшийся фаталист,
тот, кто перчит яичницу — алчный и корыстный человек.
Сам же папа никогда не готовил яичницу, очевидно, опасаясь ужасных разоблачений.
