История России полностью

По мере закрепощения крестьян среди них выделялись две группы, два культур­но-психологических подтипа в границах единой культуры: «пахари» и «воины». Пер­вые примирялись с несвободой и приспосабливались к ней. Вторые от нее бежали в «дикое поле», пополняя ряды вольных казаков. Физическая сила и удаль не могли больше найти приложения в многочисленных княжеских дружинах, централизован­ное государство последовательно устраняло все вольности — не только вверху, но и внизу. В результате личностные ресурсы значительных слоев населения устремились туда, где могли реализоваться независимо от власти и ее предписаний, где не было ни государевых податей, ни государевых слуг. Наступление государства на население со­провождалось массовым бегством второго от первого.

Что касается «пахарей», то при низких урожаях, значительных размерах налогов и необходимости кормить не только себя, но и помещиков, их личностные ресурсы на­ходили приложение в дополнительных занятиях (промыслах). В некоторых районах страны они получили довольно широкое распространение. Служилый класс таким за­нятиям не препятствовал — для него важно было, чтобы крестьяне исправно платили оброк (барщина в московскую эпоху широкого распространения еще не получила), а промысловая деятельность и продажа ее продуктов на рынке этому способствовали. Но уже сам факт перетекания энергии «пахаря» в побочные занятия свидетельствовал о том, что вопрос об интенсификации сельскохозяйственного труда в его сознании даже не возникал и что ни его хозяева — вотчинники и помещики, ни государство в данном отношении его не стимулировали. Учитывая же, что в эти занятия могла быть вовлечена лишь относительно небольшая часть крестьян, можно говорить о не­востребованности в Московии личностных ресурсов большинства населения.

Такому положению вещей соответствует и вполне определенный массовый чело­веческий тип. Его отличительные особенности — замороженность личностного потен­циала, уверенность в том, что перемены к лучшему возможны лишь в результате пере­мещения в пространстве, и отсутствие установки на самоизменение во времени.

Московская власть этот тип сознательно не формировала, он начал складываться до нее и независимо от нее еще в киевскую эпоху. Перемещение людей из южных степ­ных районов в северо-восточную лесистую зону сопровождалось распространением подсечно-огневого земледелия — едва ли не самой архаичной формы хозяйствования. Суть ее в том, чтобы перевести в продукт потребления потенциал, накопленный при­родой за века жизни без человека, а потом, когда потенциал этот исчерпывается, за­бросить истощенную и деградировавшую территорию и перейти на другой участок. Подсечное земледелие обусловливало «образование замкнутого круга процессов: не­прерывное вовлечение в оборот новых природных ресурсов стимулирует демографи­ческий рост, который, в свою очередь, требует вовлечения в оборот новых ресурсов»¹⁶⁶ .

Московские власти, повторим, этот «замкнутый круг» не изобретали. Но они его и не разорвали — наоборот, он стал основой их государственной стратегии и оставал­ся ею и после того, как возможности подсечного земледелия были исчерпаны.

На многих землях Московии это произошло уже в XV столетии. В результате раз­разился серьезный социально-экологический кризис. В ответ на него власти принуди­тельно ввели трехпольную систему, которая культивировала более бережное отноше­ние к земле, но сама по себе интенсификации производства не способствовала.

Ростки нового, интенсивного хозяйствования начали, правда, появляться в са­мой крестьянской среде в виде, например, навозного животноводства. Аналогичные нововведения осуществлялись в свое время и в Европе — именно они предшествовали там росту эффективности сельскохозяйственного производства. Однако в Московии они сколько-нибудь заметным экономическим оживлением не сопровождались: при неразвитости городов и внутреннего рынка у крестьян не было достаточных стимулов для повышения урожайности, а при низкой урожайности и, соответственно, отсут­ствии кормовой базы для животноводства не могло быстро развиваться и последнее.

Не в состоянии было восполнить отсутствие сильных рыночных стимулов и Мос­ковское государство. Во-первых, потому, что любое государство при всем желании не способно компенсировать отсутствие спонтанных экономических процессов. А во-вто­рых, потому, что московская его разновидность изначально была ориентирована не на компенсацию, а на замену экономической логики военно-административной. Или, что то же самое, логикой экстенсивного развития.

В этом отношении московские Рюриковичи двигались по маршруту, проложенно­му их киевскими предками. Послемонгольские государи были лишены тех преиму­ществ, которые давал когда-то контроль над торговым путем «из варяг в греки». Но они обладали преимуществом централизованной государственности: она открывала пер­спективу новых территориальных приобретений, которая Киевской Русью была утра­чена в силу ее политической раздробленности и сотрясавших ее междоусобных войн.