– Женя, еще раз я этого не выдержу.
И тут я его вспомнила!
…Это было на второй год моей службы в отряде специального назначения «Сигма». Нас подняли ночью по тревоге. Приказ был взять полный комплект снаряжения. А это означало, что случилось что-то серьезное. Мы погрузились в автобус и поехали в неизвестном направлении.
Надо сказать, на следующий день у меня было назначено свидание. Свидание с моим отцом, Максимом Охотниковым, который проездом оказался в Москве. К этому моменту мы не разговаривали уже несколько лет. В незапамятной дали растаял образ моего любимого папки, самого сильного, самого любимого мужчины, который носил меня на плечах, учил подтягиваться на турнике и ловить в бухте морских ежей. С того дня, как мне исполнилось восемнадцать, я не сказала Максиму Охотникову ни единого слова.
К своим восемнадцати я успела закончить первый курс Ворошиловки. Я наслаждалась заслуженными каникулами, когда меня настигло страшное известие – в далеком Владивостоке умерла моя мама. У нее уже давно болело сердце, но я и представить себе не могла, что все закончится вот так, внезапно. Ослепшая от слез, я всю дорогу просидела в самолете, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора. Мне не хотелось ни с кем разговаривать. И уж меньше всего я нуждалась в соболезнованиях. Они не могли ничего изменить.
Выйдя из самолета, я попала в крепкие объятия отца. Я уткнулась в его шинель, вдохнула знакомый запах трубочного табака и расплакалась, как маленькая.
Похороны прошли как надо – было много знакомых по прежней нашей жизни, мама была врачом, так что пришли ее пациенты, все наши соседи помогали, как могли. Вечером после похорон мы с отцом наконец остались одни в нашей старой квартире. Впервые я закурила в присутствии отца. Он неодобрительно посмотрел, но ничего не сказал. Признал наконец, что я уже взрослая.
Я оглядывала знакомые чашки, кухню, которая казалась такой маленькой, – а может быть, это я подросла за время отсутствия? Все вокруг напоминало о моем счастливом детстве – вот фотография, где мы втроем, это еще во времена службы отца в дальнем гарнизоне. А вот отец и мама вместе, такие веселые и молодые…
Именно в этот момент Максим Охотников сказал:
– Женя, мне надо с тобой серьезно поговорить.
– Давай, – я хлюпнула носом и полезла в карман за платком.
– Ты теперь взрослый человек, – начал отец. – Самостоятельный. У тебя своя жизнь, своя, так сказать, дорога… У тебя будет хорошее образование, потом достойная работа и жилье…
Я во все глаза смотрела на папу. Даже про платок позабыла. Да что это с ним? Он мямлит, как будто не решается сказать что-то важное. Это так на него не похоже! Мой отец всегда был решительным и бесстрашным. Он не боялся ничего, вступал в споры с начальством, особенно если дело касалось несправедливости по отношению к подчиненным. Столько неприятностей через это огреб, мама говорила, что он стал бы генералом лет на десять раньше, если бы не его правдолюбие, неполезное для карьеры.
– Папа, я тебя не понимаю, – не выдержала я. – Давай уже говори прямо.
– Прямо? – Отец откашлялся и отложил трубку, которую вертел в руках. – Ладно. Как хочешь. Так вот, я ставлю тебя в известность, Евгения, что намерен жениться.
Некоторое время я просидела, тупо таращась на стену с фотографиями. Даже не знаю, что меня поразило больше – известие, которое никак не доходило до моего сознания, или эта незнакомая «Евгения». Отец никогда меня так не называл.
– Папка, ты чего? – наконец обрела я дар речи. – Слушай, может, тебе показаться врачу? Мы недавно слушали лекцию о стрессовой фуге…
– Не перебивай меня! – вскипел отец. – Со мной все в порядке. Я в здравом уме. Твоя мать давно знала, что может умереть в любой момент. Она сама мне сказала, чтобы я не хоронил себя в память о ней, а связал жизнь с женщиной, которую люблю. И женился.
– С жен… которую любишь?! – до меня медленно, но все-таки дошло, что отец говорит серьезно. И он действительно в здравом уме. – И что это за женщина?
Отец отвел глаза и откашлялся. Я в упор глядела на него, ожидая ответа.
– Это Любовь Ивановна, наша соседка. Мы уже много лет любим друг друга. У меня другая семья. Просто ты была слишком занята своими делами, а мама тебе не говорила, не хотела тебя травмировать.
– Тетя Люба? Которая приходила попросить у мамы луковицу? У которой прическа как воронье гнездо? С сыном которой мы дрались в шестом классе?!
Почему-то меня больше всего убивало то, что разлучницей оказалась не какая-то неведомая красотка, а толстая клуша тетя Люба.
Неожиданно на меня напал нервный смех.
– Ты… ты ее любишь? Эту? Ты променял маму на эту курицу? Вы же так любили друг друга! Она же с тобой всю жизнь моталась по гарнизонам! С больным сердцем! Мечтала тебе еще сына родить, да только врачи запрещали. Она мне про тебя слова плохого не сказала! Когда ты приходил пьяным, она говорила: «Папа устал. Папа отдыхает!» И ты ее променял… Ха-ха!
Смех мой сделался совсем неудержимым. Честно говоря, я просто не могла остановиться. Отцовская пощечина вернула мне способность мыслить здраво.
