— Может быть, не надо? — заныл Равиль на всякий случай, пытаясь разжалобить офицера, хотя знал, что это бесполезно. Когда в ледяных глазах Стефана начинали резвиться бесы, тот сотворит что-то мерзкое. За свои последние слова он получил подзатыльник. Для порки Стефан уводил его в подвал — он, видите ли, стеснялся своих слуг и не хотел, чтобы они лишний раз слышали вопли парня, так как Равиль орал во все горло и без всякого стеснения, а Данко от этого пугался и начинал плакать. Да и Эльза потом ходила с недовольно поджатыми губами, отчего на душе у мужчины становилось тяжело и противно. Подвал же был звуконепроницаемым — идеальное место, чтобы бесконечно истязать свою жертву.
Равиль снял халат и лег на кровать лицом вниз поверх одеяла. Немец тут же стал прилаживать к его рукам, ногам и шее тяжелые холодные железки, со скрежетом проворачивая треклятый ключ в оковах. Равиль мечтал раздобыть его и уничтожить, чтобы фашист лишился любимых игрушек. И ремни все его выбросить, пусть веревочкой подпоясывается. Он старался отвлечь свои мысли, чтобы унять нервную дрожь. Неужели опять, гад, будет стегать по заднице?
— Будь ты проклят, если хоть раз ударишь меня по заду! — предупредил он немца.
— По зубам сейчас получишь! — пригрозил Стефан в ответ. Он наклонился к парню, разглядывая на его бедрах и ягодицах следы предыдущей порки. Все было не так уж и страшно. Вполне можно было пройтись еще раз. Слегка, конечно. Он надавил пальцами на один из процветающих синяков.
— Мне больно, — страдальчески оповестил Равиль.
— И это очень хорошо. Слушай, еще одно слово и я реально разозлюсь.
— Будто ты часто бываешь добрым! — брякнул Равиль и прикусил язык.
Зря он это сказал. Немец бывал с ним и добрым, и нежным, а вот теперь точно взбесится. Он приготовился терпеть. Хорошо, что хоть стонать приспособился так, как было надо этому садисту, чтобы извращенец быстрее возбуждался. От первого удара он вздрогнул и вскрикнул.
— Что орешь, я еще не начал! — оборвал его Стефан, который уже понял, что парень с ним играл в свою игру, раскусил его, как орех, и теперь мастерски возбуждал его стонами определенного тембра. Его это бесило, но что можно сделать? Он принялся бить, преимущественно по спине и пояснице, вкладывая в каждый удар душу. Равиль знал, что его стегали вполсилы. Мог и до смерти запороть, если б захотел. Однако Стефан был эстет, он не любил грязи, крови, уродств. Ему необходимо, чтобы все было чисто и красиво. Стоны — как музыка, а если и синяки, то только не на лице.
«Интересно, — думал Равиль, не забывая при этом постанывать и извиваться, — в рот потом вставит или в зад? Хоть бы сам себе подрочил, и на этом все закончилось. Вряд ли. В рот утром было, значит, будет трахать. О боже, за что мне это?! Очень жаль, что ему там, под Сталинградом, член не оторвало. Осколок явно попал не в то место».
Больно, как обычно, было ужасно, да и унизительно. Но чувство стыда у Равиля уже притупилось. Зачем страдать и мучиться? Пусть это будет как бы его работа, плата за благополучие Ребекки. Ради сестры он готов на все, что угодно. Стефан разрешал им вести переписку, а также передавал девушке хлеб, маргарин, ливерную колбасу, а иногда даже сахар или яблоко. Не понять было этого человека — есть у него сердце или же нет.
— Хватит, я больше не могу! — в один момент взмолился Равиль. — Ты убить меня сегодня решил?
Немца это не остановило, но, несомненно, должно было приблизить к пику ненормальной и порочной страсти. Равиль чувствовал, что лицо его заливали слезы, он был готов совсем разрыдаться. Конечно, раз немец кончил утром, — теперь будет пороть, пока руки не отвалятся. По интенсивности ударов он понял, что садюга переложил ремень в другую руку (правая устала).
— Стеф, остановись же! — простонал юноша.
— Скажи «хайль Гитлер!» — потребовал немец.
— Ни за что! — через плечо бросил Равиль.
Это было частью игры. Стефан периодически заставлял говорить что-нибудь гадостное, типа этого. Посмотрел бы лучше Гитлер своими глазами, как проводили досуг некоторые его офицеры.
— Говори! — мужчина сжал его горло и стал душить. Равиль тут же захрипел, демонстрируя, что не может ничего сказать, пока немец не уберет руку. Тот ослабил давление.
— Гитлер капут! — громко произнес Равиль.
Тот снова взялся за ремень. Равиль не мог поверить, что до сих пор нет крови; ему казалось, что кожа трещала и лопалась от каждого удара. Сколько же в этом человеке злобы на весь мир, на людей и на себя самого, сколько ненависти! Равиль решил разреветься во весь голос, терпеть, в самом деле, уже было невозможно, ведь Краузе лупил по и без того больным местам. Это сработало, и немец, наконец, оставил ремень, повесив его на спинку кровати.