— Мне тоже снятся сны, — наконец поделился Стефан. — Как я катаюсь в лодке по озеру возле нашего дома и кормлю лебедей хлебным мякишем. Это тоже были самые счастливые моменты в моей жизни, я чувствовал себя бессмертным, словно что-то важное должно было произойти, как будто я тоже смог бы летать вместе с этими птицами. Равиль… Не обижайся. А знаешь, я хотел спросить, ты видишь свое будущее? Оно тебе представляется?
Равиль, тем временем обмяк, и они сплелись во взаимных теплых, уютных объятиях. Настрадавшийся от подвального холода Равиль жался к мужчине с вполне искренним удовольствием. Впервые Стефан спрашивал его о мечтах и Равиль убедился, что принял верное решение подняв «подвальный» бунт.
— Я хочу иметь семью, большую, чтобы были дети, мамы, тети, дяди, дедушки, бабушки, и мы все вместе садились за праздничный стол, смеялись, желали друг другу добра и счастья. А… ты?
— Я совсем не вижу своего будущего, — потерянно пробормотал Стефан, прикрывая глаза. — Вернее, не совсем так сказал — я вижу, но точно знаю, что для меня все закончится здесь, в этом месте. Все молчат, только многие строят планы, как отсюда исчезнуть, когда придут советские войска. Почему-то кажется, что у меня не получится это сделать. Я нахожусь в своем последнем мире. Больше у меня ничего и никогда не будет. Наверно, потому я так за него цепляюсь…
Глаза Равиля увлажнились, и он, почувствовав удивившее его самого сочувствие, прижался своим носом к лицу немца. Таким трогающим за душу оказалось его признание.
— Ты меня любишь? — тихо спросил он.
— А ты действительно сам сочинил это стихотворение? — вопросом на вопрос ответил Стефан.
— Да, сам. Просто уже больше не было сил молчать…
— Люблю. С первого момента, когда мы вдохнули общий воздух. Люблю, Равиль, тебя. Никогда в жизни мне никто не писал стихов, только я сам, хотя и не очень-то умею. Спасибо. Я в эйфории. Никогда больше тебя не обижу и не унижу, потому что действительно люблю с того самого момента, как увидел на перроне, и ты показался мне таким родным, будто знал я тебя до нашей встречи тысячу лет. Пойдем же. Я помогу тебе подняться. Хватит терзать и себя, и меня. А если честно, я бы остался здесь, с тобой, до самого конца запертым в этом подвале и в ожидании смерти, потому что хотел бы забыть, что происходит там, наверху, к чему я тоже косвенно причастен, но, к сожалению, так не получится. Пойдем же, Равиль!
По лицу Стефана потекли слезы, и он вжался им в плечо своего друга.
— Погоди! — парень несколько придержал его за плечи. — Постой, не спеши. Поцелуй меня…
Равиль потянулся к нему губами, и они слились в долгом и любовном поцелуе, который перешел в пожирание друг друга, в жадные укусы, вскоре затихшие.
— Я рад, что мы поговорили. Спасибо за стихи и откровенность, — пробормотал обессиленный и умиротворенный Стефан. — Да, пора уже отсюда выбираться.
— Пошли тогда…
Последние слова они произнесли одновременно, поднявшись с железной койки, возле которой валялись брошенные и никому теперь ненужные железные оковы.
26. Новые неприятности.
Когда Равиль и Стефан вышли из подвала и добрались до спальни, настроение офицера вдруг резко изменилось. Лицо его омрачилось, как только они переступили порог комнаты. Немец решительным шагом подошел к шкафу, открыл его и, достав ремень, развернулся к Равилю. Поняв, что его ждет, потрясенный таким оборотом, парень отступил назад.
— Нет, только не это, — в отчаянии, со слезами в голосе забормотал Равиль, — ты же мне обещал! Нет, пожалуйста, я не выдержу, я и так обессилел!
— Сейчас я тебя взбодрю, мелкий ты гаденыш, — яростно выпалил Стефан. — Значит, говоришь, я плохо с тобой обращаюсь? Ну держись у меня. И мне наплевать на твою гордость, душу и задницу, как, я абсолютно уверен, и тебе на меня!
После этих слов на парня посыпался град ударов. Порка была очень энергичная и быстрая. Немец с энтузиазмом отстегал его ремнем прямо через одежду. Равиль сопротивлялся как мог в попытках уклониться. У него был шанс укрыться под кроватью, но он не осмелился, боясь, что от этого хозяин рассвирепеет еще больше.
— И посмей еще хоть раз меня расстроить! — свирепо приговаривал Стефан между ударами. — Тварь ты неблагодарная! Я столько для тебя сделал! Говоришь, плохо живется? Я устрою твоей еврейской шкуре веселую жизнь!
Заключительным ударом немец впечатал в бедро Равиля железную пряжку ремня, отчего парень громко взвизгнул. В глубине дома заплакал Данко, до которого, очевидно, донесся этот крик.
— Ты еще и ребенка мне напугал! — вновь начал орать Стефан, схватив Равиля за ухо, которое подозрительно хрустнуло. — Не смей шуметь, скотина. Говори немедленно, чего тебе не хватает в этой жизни?
— Нет-нет, все хорошо, — умоляюще лепетал Равиль. — Мои взгляды резко изменились, господин офицер, я очень благодарен за все, что вы для меня делаете, а особенно за воспитательный процесс, меня чаще нужно наказывать!