Спустя несколько лет - в конце 20-х - начале 30-х годов - были осуществлены мероприятия по чистке РККА от бывших офицеров старой армии. Дело не ограничилось только увольнением их из Вооруженных Сил. По фальсифицированным обвинениям были сфабрикованы дела о заговоре бывших офицеров. По ним было осуждено более трех тысяч командиров Красной Армии.
А всего за 20-е и первую половину 30-х годов, по словам Ворошилова, было уволено из армии 47 тысяч человек, в том числе 5 тысяч бывших оппозиционеров.
Со второй половины 1936 года вновь возобновились аресты среди командного состава Красной Армии.
Под руководством и при прямом участии Ежова органы НКВД начали активно собирать различные провокационные показания против ряда военачальников.
Так, у арестованных заместителя директора челябинского завода “Магнезит” ЕА Дрейцера, начальника строительства железной дороги Караганда - Балхаш Мрачковского, начальника хлопкового управления Южного Казахстана И.И. Рейнгольда и других будущих участников параллельного троцкистского центра были добыты показания о суще-ствоэании в армии военно-троцкистской организации. В нее, судя по этим показаниям, входили, в частности, заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа Примаков и военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании В.К Путна,
Все эти показания - весьма противоречивые и не внушающие доверия - были получены незаконными методами.
14 августа 1936 года органами НКВД в Ленинграде был арестован и доставлен в Москву Примаков, а 20 августа в Москве арестовали Путну. Обоим предъявили обвинение в участии в боевой группе троцкистско-зиновьевской организации.
Путна обвинялся также в связях с Троцким, от которого якобы получал директивы о терроре.
На всех допросах вплоть до мая 1937 года Примаков категорически отрицал свое участие в какой-либо контрреволюционной деятельности. 29 августа 1936 года в заявлении на имя заместителя наркома внутренних дел Агранова он писал:
“Я очень прошу Вас лично вызвать меня на допрос по делу о троцкистской организации. Меня все больше запутывают, и я некоторых вещей вообще не могу понять сам и разъяснить следователю. Очень прошу вызвать меня, так как совершенно в этих обвинениях невиновен. У меня ежедневно бывают сердечные приступы”.
Примаков, в 20-х годах примыкавший к троцкистской оппозиции, под давлением следствия в конце концов назвал многих известных ему оппозиционеров. 16 октября 1936 года он написал письмо Сталину, где указывал:
“Я не троцкист и не знал о существовании военной организации троцкистов. Но я виновен в том, что, отойдя от троцкизма в 1928 году, я не до конца порвал личные связи с троцкистами, бывшими моими товарищами по гражданской войне и при встрече с ними (с Кузьмичевым, Дрейцером, Шмидтом, Зюком) вплоть до 1932 года враждебно высказывался о тт. Буденном и Ворошилове… Личные отношения сбывшими троцкистами после моего отхода от троцкистской оппозиции прервались и со многими я совершенно перестал встречаться…
Заявление об отходе от троцкизма я написал в 1928 году, в Кабуле, в полной изоляции от троцкистов - написал честно, без двурушничества, без обмана.
Когда осенью 1930 года вернулся я из Японии и виделся с Пятаковым, меня поразила одна фраза в нашем разговоре. Говоря о линии партии, Пятаков сказал: “Делается то, что надо, но мы, вероятно, сделали бы это лучше”. Я ответил на это: “Как можно делить на мы и не мы, раз делается то, что надо?”.
Раньше я часто бывал у Пятакова, с этого времени перестал бывать - не было доверия к его честности…
После возвращения из Японии я очень активно работал в партии и армии…
Я не троцкист и не контрреволюционер, я преданный боец и буду счастлив, если мне дадут возможность на деле, работой доказать это”.
На первом допросе 24 - 25 августа 1936 года Путна признал, что в 1926 - 1927 годах он участвовал в троцкистско-зиновьевской оппозиции, но полностью от нее отошел и никакой контрреволюционной деятельностью не занимается. Однако уже на следующем допросе, 31 августа, Путна дал показания о существовании всесоюзного, параллельного и московского центров троцкистско-зиновьевского блока и о своем, совместно с Примаковым, участии в военной организации троцкистов.
Репрессии в армии особенно усилились после февральско-мартовского (1937 г.) Пленума ЦК ВКП(б).
По вопросу о положении с кадрами в армии на Пленуме ЦК выступили Ворошилов и Гамарник
По их оценке, политико-моральное состояние личного состава в армии не вызывало тревоги. “…К настоящему моменту, - заявил Ворошилов, - армия представляет собой боеспособную, верную партии и государству вооруженную силу… отбор в армию исключительный. Нам страна дает самых лучших людей”.
Однако Молотов совсем иначе оценивал положение дел с армейскими кадрами, дав по существу установку о необходимости вскрыть вредительскую, шпионскую и диверсионную деятельность троцкистов в армии. В заключительном слове на пленуме Молотов заявил следующее:
