От его письма несет табаком, и я живо представляю себе отца, склонившегося над бумагой и дымящего любимой трубкой, воображаю тень от его головы на столе.
Достаю из конверта банкноты, которые он приложил к письму.
На карманные расходы он выслал мне всего один доллар, черт бы его побрал! Очень скоро у меня и его не останется – он уйдет на оплату учебников.
А тут еще в дверь начинает громко колотить мистер Спотсвуд, чтобы уведомить меня, что я должен ему денег за то, что прибегал к помощи его слуги, а также за мытье, за дрова, благодаря которым я не замерз до смерти, и за тысячу других услуг…
– По! – зовет мистер Спотсвуд из-за двери. – Мне нужно поговорить с вами о долгах…
Спустя час – а то и меньше – я уже стою в крошечной конторке ростовщика Шарлоттсвилля и подписываю договор о займе денег под такой огромный процент, которого мне в жизни не уплатить. На шее у меня выступает пот, сердце нервно подрагивает. Ростовщик, мистер Блюменталь, помогает мне с документами, то и дело поглядывая на меня с презрением из-за своих очков в медной оправе – такое чувство, будто в нем нет ни капли жалости к мальчику англосаксонских кровей и епископального вероисповедания, одетому в лучшие шелка и шерсть, какие только можно купить. Джон Аллан своей цели достиг: в глазах мира я теперь и впрямь выгляжу как бездельник, который «ест хлеб праздности».
Но уходить из университета я совсем не хочу.
Тем более что уже успел добиться в учебе успехов.
Из конторы я выхожу, сжимая в руке шляпу и пряча в нагрудном кармане полученные от ростовщика деньги и ощущая в солнечном сплетении неприятную боль. Снег растаял, в окнах домов отражаются теплые солнечные лучи, но вдалеке собираются темные грозовые тучи, угрожая промочить меня до нитки, если я не поспешу.
Обхватив себя руками, я шагаю по грязной улочке. От моего оптимизма не осталось и следа, и я молю небесных серафимов послать мне утешение от всех моих невзгод, освободить меня от финансовых тягот, чтобы я мог сосредоточиться на одном только образовании и наконец зажить свободной жизнью.
Зайдя за угол, я вновь слышу знакомую песню на стихи Томаса Мура «Подойди, отдохни здесь со мною» – ту самую, которую пела в профессорском саду Линор. Только теперь ее поет поистине ангельское сопрано и доносится эта песня из-за белых стен деревянной таверны, стоящей у площади неподалеку.
На мшистой черепичной крыше двухэтажной таверны стоит Линор в своем черном платье с высокой талией и с кроваво-красным следом в форме сердца на груди. Ее длинных и черных как смоль волос я не вижу, но замечаю на голове высокую шелковую шляпу того же цвета, что и платье. Она стоит на крыше, уперев руки в бока, и смотрит на меня – и этот тревожный силуэт отчего-то напоминает мне силуэт ворона, присевшего на флюгер.
Наконец она отворачивается и смотрит на грозовые тучи, сгущающиеся на западе, над горами и холмами, и сопрано, которое слышится из дома под ней, начинает петь другую песню – шотландскую балладу «Прекрасная Барбара Аллан», которая всегда трогала меня до слез, еще сильнее, чем «Подойди, отдохни здесь со мною».
Голос певицы так меня завораживает, вселяет в меня столько мучительного любопытства, что я пересекаю площадь, осмелившись-таки приблизиться к моей беглянке-музе. Линор по-прежнему стоит, отвернувшись от меня, но я чувствую, что она искоса за мной наблюдает, и мурашки пробегают у меня по спине.
Чтобы попасть в таверну, нужно сперва пересечь длинную веранду. В дальнем ее углу, слева от меня, белый мужчина – судя по всему, продавец конских седел – торгуется с чернокожим, который кричит, что он – свободный человек по рождению и прекрасно умеет отличать справедливую цену от чрезмерно завышенной.
Я иду в противоположный угол и заглядываю в высокое окно. Среди длинных деревянных столов стоит брюнетка в золотисто-зеленом платье с соблазнительным вырезом. Вокруг нее столпились мужчины с раскрасневшимися лицами – пьянчуги, у которых есть время на то, чтобы распивать по тавернам пиво днями напролет, совершенно не думая о работе. Пению девушки аккомпанируют двое усатых музыкантов – гитарист и скрипач, – и хотя у нее явно недостает зубов, а лицо изрыто оспой, – услышав ее волшебный голос, поющий о бедняжке Барбаре, которая просит матушку смастерить ей гроб, чтобы она могла умереть, как тот, что так ее любил, я не могу сдержать слез.
