Гэрланд только с отвращением стонет в ответ.
– Малышке Кэтрин Пуасио ты, наверное, то же самое говорил.
– Возможно, это дело рук моего отца или Эльмириного… – Я задумчиво потираю подбородок, заросший колкой щетиной. – Ее отец считает, что я ей не пара. Кажется, он когда-то одалживал Джону Аллану деньги. И прекрасно знает мою историю.
– Лучше высмеивать дураков в памфлетах, чем плакать по девчонкам, По. Тебе пора бы научиться подавлять эти твои сентиментальные фантазии. Они никому не нужны, – говорит Гэрланд и делает несколько шагов назад. – Что ж, увидимся вечером. Давай-ка сделаем его по-настоящему незабываемым.
Вечер и впрямь получается незабываемым, впрочем, как и каждые наши субботние посиделки.
Я рисую безжалостные карикатуры на Преподобного Джона Брэнсби, главу школы в Сток-Ньюингтоне, где я учился с девяти до двенадцати лет, когда отец занимался делами своей фирмы «Эллис и Аллан» в Англии. Большинство моих историй о преподобном – это выдумки, щедро приправленные куда более грубыми ругательствами, чем стоило бы, но мои приятели аж сгибаются пополам от хохота.
Гэрланд сидит в кресле, скрестив ноги, в безупречно изящной позе, и ободряюще кивает мне, когда силы начинают меня покидать. На нем по-прежнему зеленые очки, но даже за их стеклами я вижу, как полыхает пламя в его глазах.
Но меня не оставляет чувство мучительной пустоты, несмотря на смех и одобрительные выкрики. Аплодисменты звучат резко и неприятно, будто кто-то со всей силы колотит по железной кастрюле. Мне чего-то страшно не хватает – и не только Эльмиры.
Краем глаза я замечаю жутковатый портрет миссис Стэнард, и мысли окончательно спутываются.
Гэрланд и остальные уходят от меня около полуночи.
Наконец оставшись наедине с собой, я достаю из ящичка с писательскими принадлежностями рисунок Линор и надеваю кулон с хрустальным сердцем. Серебряная цепочка ледяным прикосновением обжигает мне кожу.
Я взбираюсь на кровать с угольком в руке и призываю свою мрачную музу, цитируя строки из поэмы ирландского поэта Уильяма Гамильтона Драммонда «Тропа Гигантов»:
В комнате царит мартовская прохлада, и по коже у меня пробегают мурашки. Мрачные тени давят на меня тяжким грузом. На стенах проступают причудливые силуэты, порожденные моим воображением.
Со стороны Лужайки раздается пальба, прямо у моей двери вспыхивает пьяная драка. И всё же, несмотря на весь этот разгул, я чуть ли не до самого рассвета рисую то, что велит мне сердце, не думая о том, что скажут товарищи, острослов Гэрланд или отец, если решит заглянуть в Шарлоттсвилль по рабочим делам и навестить меня (судя по его последнему письму, это вполне может случиться).
Я разрисовываю стену у кровати и потолок драконами, демонами и другими фантастическими существами – призраками, наядами, прекрасными женщинами, красивее которых и вообразить нельзя. А потом проваливаюсь в лабиринт кошмарных снов, так и не сняв с шеи хрустальное сердце.
Подобно поэтам-классикам, наследие которых Эдди так старательно изучает – Гомеру, Мильтону, Виргилию и другим уже давно почившим именитым стихотворцам, – мой поэт призвал свою музу!
Призвал
Его голос разнесся по алому полуночному небу и достиг самих Елисейских холмов округа Албемарл, точнее, того церковного кладбища, где я обрела свой новый дом после того, как музы прогнали меня с чердака таверны. В Шарлоттсвилле подходящего кладбища не нашлось.
Пускай эти строки сочинил другой автор – Уильям Гамильтон Драммонд, – та страсть, с которой мой поэт просил меня явиться ему, принадлежит одному только Эдгару Аллану По, и никому больше.
И всё же я остаюсь на кладбище, не отзываясь на эти мольбы.
И пускай мой поэт меня не слышит, я отвечаю ему:
– У тебя есть хрустальное сердце, в котором заключена частичка моей души – больше я ничем тебе помочь не могу. Я жажду, чтобы меня все увидели, а ты хочешь скрыть меня от мира, гадкий, упрямый мальчишка!
