– Вчера, когда я вернулся с озера, я застал у себя отца. Он заехал в гости.
Линор задумчиво молчит, а потом спрашивает:
– Но он не планирует пока забирать тебя в «Молдавию»?
– Нет, – отвечаю я. На каждом вдохе – вернее, на каждой попытке вздохнуть – грудь мне пронзает нестерпимая боль. Мое дыхание становится таким поверхностным и слабым, что в ушах появляется звон – верный признак скорой потери сознания. – У меня огромные долги… Он обещал выслать еще денег. Но я ему не верю. Он начал страшно кричать, стоило мне только упомянуть о долгах, – рассказываю я. А потом кладу уголек на стол, решив не дорисовывать Агнессе тело – хватит и головы, – и продолжаю попытки сделать глубокий вдох. – Поэтому я решил переехать в Западное Крыло. В «Буйный ряд». Тихую гавань для студентов, оказавшихся в похожем на мое положении. Они, кстати, не осуждают азартные игры, а ведь вполне возможно, что мне придется ими заняться.
Линор не отвечает. На миг мне даже кажется, что она меня оставила, но потом я оборачиваюсь и замечаю, что она пристально за мной наблюдает. Во взгляде ее пылает негодование – она явно осуждает меня за то предательство, которое я намерен совершить.
– Мистер О’Пала будет тебе помогать в этом твоем предприятии, да? – спрашивает она.
Я опускаю глаза.
– Чтобы выжить за карточным столом, мне понадобятся всё мое остроумие и хитрость. Я стольким людям должен, и такие безумные суммы, ты даже не представляешь…
– А как же твое мрачное искусство? Как же сегодняшний вечер?
– В мире долгов и азартных игр не место мрачному искусству, – подавив смешок, поясняю я, стараясь тщательно подбирать слова. – Если только эту самую…
Линор резко отрывает руку от подоконника.
– Как-как ты сказал?
– Знаю, наши сегодняшние гости были от нас в восторге, но этот восторг недолговечен.
Линор смотрит на меня со смесью ярости и удивления, но я только молча убираю уголек.
– Эдди, – наконец говорит она. Я не поворачиваюсь на ее голос, но она продолжает: – Если Джону Аллану и впрямь удастся тебя убедить в том, что сочинение стихов и рассказов превратит тебя в «хилое, мерзкое бремя для общества», это будет главная его победа в жизни.
Стиснув зубы, стараюсь не обращать внимания на бешеный стук сердца, эхом отдающийся в ушах.
– Не говори так.
– И он явно выигрывает в этой битве.
– Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? – громко хлопнув ладонью по столу, огрызаюсь я. – Да у меня в голове каждый день звучат его обвинения, и я не могу оставить их без внимания, ведь от этого человека зависит вся моя жизнь!
Линор подходит к камину и принимается шевелить угольки кочергой.
– Опубликуй свои стихи. Мир должен их видеть.
– Они же никчемные.
– Это в тебе вновь заговорил Джон Аллан.
– Над ними нужно еще много работать, – со вздохом продолжаю я. – Поэма «Тамерлан» еще даже не закончена. Это тебе говорю я, Эдгар По.
Каким-то чудом ей удается раздуть тлеющие угольки в сильное, жаркое пламя. Огонь отбрасывает на ее мертвецки бледную кожу золотистые отсветы.
– Насчет «Тамерлана» согласна, – признает она. – Туда нужно добавить побольше сцен мук и страданий, прежде чем показывать эту поэму миру, но ведь у тебя есть и другие стихи, которые непременно тронут людские души! А если пустить в ход что-нибудь хотя бы в половину столь же блистательное, как наше сегодняшнее произведение…
– Не удивлен, что ты предлагаешь добавить в «Тамерлана» побольше страданий.
– Там маловато страсти и оригинальности.
– Знаю. – Я достаю из кармана носовой платок и вытираю перепачканные углем пальцы. Взгляд вновь натыкается на портрет Агнессы Ашер, еще одного актерского ребенка, чьи родители погибли, оставив бедняжку в Ричмонде на произвол судьбы.
– Эдгар, у тебя полно талантов и достоинств, – продолжает Линор, и ее голос слегка потрескивает, как пламя в камине. – Нужно просто решить, что делать со всем этим богатством.
Я качаю головой:
– Я бы с удовольствием отдал всё, что только у меня есть – ум, талант, дорогостоящее образование, – всё и разом! – в обмен на возможность расти и воспитываться в родном доме. Или хотя бы в семье, которая не лелеет планов как можно скорее от меня избавиться. – Я нервно провожу рукой по волосам. Голова раскалывается от боли, в ней по-прежнему гулким эхом отдается мой пульс. – Матушка с отцом одевали меня как настоящего принца. В желтые льняные штаны, красные шелковые чулки, симпатичный лиловый фрак, бархатную шляпу, словом, превращали меня в маленького денди, – и ставили перед своими гостями на стол, чтобы я прочел собравшимся «Песнь последнего менестреля» сэра Вальтера Скотта. Но даже тогда, когда я был так мал, что едва доставал им до коленей, я уже торговал своим даром, обменивал свой талант и ум на любовь.
По шее пробегает холодок. Скомкав носовой платок, опускаю его на стол. На руках у меня по-прежнему темнеют угольные пятна – оттереть их без остатка не удалось. Вновь поднимаю взгляд на Агнессу Ашер.
