– По что-то замышляет! – с улыбкой подмечает Том. – Погодите немного!
Мне вдруг приходит в голову, что отец сейчас, вероятно, вообще не дома. Скорее всего, он опять кувыркается в постели со вдовой Уиллс и не думает ни о матушке, ни обо мне. А матушка, наверное, вновь заходится жутким кашлем в своей одинокой комнатке, слишком слабая, чтобы встать с постели, тетушка Нэнси беспокойно мечется по коридору, а вся прислуга собралась на кухне у огня и слушает истории о мертвецах, чтобы хоть немного отвлечься и сбежать из отцовского королевства.
– Vivamus, moriendum est! – восклицаю я, вскинув руки в воздух.
– Это Вергилий? – уточняет Филипп, наливая пьянящий напиток в стеклянный бокал.
– Нет, Сенека, – отвечаю я, забираю у него бокал и осушаю его одним движением, а потом выдыхаю вспыхнувший внутри огонь. – «Давайте жить, ведь мы смертны!»
– Vivamus! – одобрительно кричит Майлз, подняв свой бокал в воздух.
Мои гости начинают с чувством скандировать эту фразу, а я запрыгиваю на кровать и вывожу на стене огромный рот профессора Лонга – его гигантские десны, лошадиные зубы, мясистые губы, из которых вылетают слова нашего сегодняшнего гимна: «Vivamus, moriendum est!»
Я выбираюсь из заплесневелых глубин могилы, выкопанной мной на Лужайке. От безграничного чувства вины за тот вред, который я невольно причинила моему поэту, меня бьет дрожь. Больше всего на свете мне сейчас хочется погрузиться в любовь и красоту.
В красоту и любовь, и ничего больше.
Никаких ужасов, никакой смерти – хотя бы на время.
Вернувшись на сельское кладбище, я уже не отвергаю ухаживаний призрака с волосами, перевязанными на затылке лентой. Я даже позволяю ему поцеловать меня под огромной майской луной. Губы у него восхитительно нежны и расточают аромат розмарина, а от рук исходит призрачная дымка, которая вмиг окутывает мою оперившуюся голову. Ткань его фрака касается моей груди и живота, промочив мне корсаж, а измятый шейный платок щекочет шею. От него пахнет мокрой травой. Он называет меня не иначе как «свет души моей», и это настолько мне чуждо, что перья на затылке невольно встают дыбом, но я изо всех сил стараюсь полюбить этот мир красоты и любви.
Красоты и любви – и ничего больше.
Куда более теплые чувства я испытываю к Джейн – призраку девушки, словно сотканному из голубоватого дыма. Волосы у Джейн убраны под сеточку, украшенную лентами – Джейн Стэнард тоже такую носила. Взгляд ее сияющих, словно лунный камень, глаз пробуждает в моей душе пламя. Ее губы кажутся мягкими и нежными, словно розовые лепестки.
Однажды ночью я набираюсь храбрости, подхожу к ней и, опершись на гладкое мраморное надгробие, белеющее рядом, спрашиваю:
– Можно тебя поцеловать?
Она протягивает мне для поцелуя руку, а мне так хочется облобызать ее губы!
Сердце мое разлетается на тысячу осколков.
Я вдруг понимаю, какие муки испытывает Эдди, когда тоскует по женщинам, с которыми ему быть не суждено. Внутри поселяются боль и тоска.
Остаток ночи я провожу на колокольне, в бескрайней печали, не зная, что мне делать теперь, когда я познала волнующий вкус всемогущей любви и красоты.
На смену весне приходит лето. Погожими деньками солнце пробивается сквозь зеленую листву, и к востоку от Голубого хребта повисает голубоватая дымка, полностью оправдывая его поэтичное название. Я много брожу по холмам, окружающим Шарлоттсвилль, знакомясь с каждым ущельем, каждой крутой вершиной, каждым дубом и кленом. Я знаю всех, кто возделывает эти земли, начиная с европейских иммигрантов и заканчивая потомками героев Войны за независимость и темнокожими семьями, владеющими этими землями еще с прошлого века. Я бесшумно скольжу за деревьями, чтобы меня никто не заметил, но по удивленным глазам местных жителей, по их испуганной дрожи понимаю, что они чувствуют мое присутствие.
Мой поэт тоже часто отправляется на природу в поисках красоты. Гулкий стук его сердца разносится по лесистым склонам, но, увы, поэта всегда сопровождает О’Пала, чьи шумные, неуклюжие шаги нарушают покой в моей Аркадии – он то и дело наступает на трескучие ветки и топчет молодую зелень.
Одним июльским днем, когда университетские колокола поют мрачную панихиду по основателю этой обители знаний, мистеру Джефферсону, мой поэт отправляется к озеру, где однажды сочинил стихотворение «Озеро», на которое я его вдохновила. С собой он несет походный писательский ящичек, и это обстоятельство возбуждает во мне особый интерес.
Следом за ним, крадучись, словно пантера, идет Гэрланд – эта чума, эта язва, отравляющая мой рай.
