На той фотографии отец снят на фоне университетского здания — судя по элементам псевдоготики на заднем плане. Одну ногу он непринужденно поставил на сиденье скамьи, обхватив руками колено. На нем белая или очень светлая рубашка с галстуком в косую полоску, темные, немного помятые брюки и блестящие ботинки. Он и тогда был того же сложения, как много лет спустя, — среднего роста, не слишком широкие плечи и прямая, но не выдающаяся осанка. Глубоко посаженные глаза на фотографии кажутся серыми, но в жизни они были голубыми, почти синими. Запавшие глаза и кустистые брови, острые скулы, широкий нос и широкий рот с полными губами: он порядком напоминал обезьяну — очень смышленую обезьяну. На цветной фотографии его гладко зачесанные волосы должны были отливать на солнце бронзой: я знала об этом только потому, что он мне однажды рассказал. На моей памяти, с самых ранних лет жизни, волосы у него были белыми.
«В ту ночь в Стамбуле я в полной мере узнал, что такое бессонница. Стоило начать засыпать, и передо мной вставало лицо — ожившее лицо мертвого человека. Кроме того, мне то и дело хотелось проверить, на месте ли лежащие в портфеле бумаги — все мерещилось, что призрачный библиотекарь сумел до них добраться. Он знал, что у нас с Элен есть копия карты. Почему он появился в Стамбуле: следил за нами или каким-то образом проведал, что здесь находятся оригиналы?
И если проведал, то где источник его знаний? Он успел по крайней мере однажды просмотреть документы, собранные Мехмедом Вторым. Но нашел ли среди них карты, успел ли сделать копии? На все эти загадки не было ответов, но я боялся сомкнуть глаза, думая, как он алчет заполучить наши карты, и вспоминая страшную сцену на седьмом этаже университетской библиотеки. Больше всего меня пугала мысль, что он успел попробовать крови Элен и, может быть, захочет еще.
И если бы всего этого было мало, чтобы часами, тянувшимися все более медленно, отгонять от меня сон, его отогнало бы лицо на моей подушке — совсем близкое и все-таки недостижимое. Я твердо решил, что Элен должна спать на моей кровати, а сам устроился в глубоком старинном кресле рядом. Стоило моим ресницам чуть опуститься, как вид этого сурового сильного лица обдавал меня, как холодной водой, волной беспокойства. Элен хотела остаться у себя — что подумает консьержка, если увидит нас в одной комнате! — и только после долгих уговоров ворчливо согласилась спать под моим бдительным взором. Я смотрел слишком много фильмов и читал слишком много романов — в том числе и пресловутый роман Стокера, — чтобы сомневаться, что девица, оставшаяся на несколько часов одна в темной комнате, неизбежно станет жертвой ненасытного вампира. Элен так устала, что сразу уснула, но в ее лице с голубоватыми тенями в углах глаз я уловил тень страха. Это мимолетное выражение испугало меня больше, чем в другой женщине — испуганные рыдания. Кроме того, признаюсь, я не мог насмотреться на мягкие очертания ее фигуры под одеялом — фигуры, становившейся в часы ее бодрствования такой жесткой, прямой и неприступной. Она спала на боку, подложив ладонь под подушку, и ее локоны казались еще темнее на белизне простыней.
Я не мог заставить себя читать или писать. Меньше всего мне хотелось открывать портфель, который я с вечера запихнул под кровать, где спала теперь Элен. Но проходили часы, а я не слышал ни подозрительных шорохов в коридоре, ни дыхания зверя, принюхивающегося у замочной скважины, ни хлопанья крыльев за окном. Ни клочка тумана не просочилось в щель под дверью, а темнота наконец сменилась серой предрассветной мглой, и Элен шевельнулась во сне, почувствовав приближение дня. Потом в щели жалюзи пробился пучок солнечных лучей, и она потянулась. Я взял свой пиджак, тихонько вытянул из-под кровати портфель и деликатно вышел, чтобы подождать ее на площадке. Еще не было шести утра, но откуда-то доносился аромат крепкого кофе, и, к своему удивлению, я увидел Тургута, сидевшего в коридоре с черной папкой для бумаг на коленях. Он выглядел поразительно свежим и выспавшимся и тут же вскочил, чтобы пожать мне руку:
— Доброго утра, друг мой. Хвала Всевышнему, я нашел вас без промедления.
— И я благодарю его за то, что вы здесь, — отозвался я, опускаясь в соседнее кресло, — но что заставило вас подняться в такую рань?
— А, я не мог спать, не поделившись с вами новостью.
— У меня тоже есть новости, — мрачно заметил я. — Вы первый, доктор Бора.
— Тургут, — рассеянно поправил он и стал возиться с тесемками папки. — Вот, взгляните. Я ведь обещал вчера просмотреть свои бумаги. Копии архивных материалов вы уже видели, но я собрал и много других отчетов о событиях в Стамбуле — при жизни Влада и после его смерти.
Он вздохнул.
