Маша удивлённо приподнимает брови. Мол, ты ведь уже говорил. И я даже сумела из твоих слов скроить кое-что небезобразное для «Московского Хроноса». Ужели не помнишь?
Я ответил на её незаданный вопрос:
– Помню. Что-нибудь другое могу забыть, а тот день – нет. Но тогда я не всё рассказал. Да, мне интересно то, чего уже нет в нашем тёплом, уютном мире. И ещё интереснее то, чего в нём никогда не было. Но всё-таки именно он мне дороже всех прочих. Однажды я был в Царьграде. Ты и сама знаешь: Царьград ныне – тихий городишко. Старые стены, старые храмы, старые дворцы… старое всё. На всём лежит дух ветхости. Город – мусейон… Я зашёл, конечно, в собор святой Софии. Тот самый, Юстиниановых времён. Иконы, мозаики, великая старина… И вдруг очутился в стогу света. Храм устроен так, что свет собирается в крупные стога, в сгустки солнечного сена! Стога эти, собранные из легчайшей, невесомейшей субстанции в мире, непоколебимо стоят полторы тысячи лет. Мне так хорошо, так легко сделалось там! Я словно нашёл свой истинный дом. Я словно вспомнил, как родился внутри этого света. Наша империя, наши города, наши библиотеки и вся наша слава – были и уйдут когда-нибудь. А свет останется. Он не юн и не древен, он вечен. И в нашем мире его много. Он здесь… плотен. Его легко ощутить. Надо сохранить места, где он ощутимее… Я, может быть, один из немногих, кто понимает, до какой степени хрупка империя. Она столетиями живёт на краю гибели. Но для вечного света более совершенного сосуда, чем она, нет. Во всяком случае, я такого не знаю. Я боец, стоящий на стене; во мне самом нет никакого высокого смысла; и в стене тоже особенного смысла нет, камень и камень; но свет, который за нашими спинами, содержит в себе смысл. Я хочу собственной плотью сделать стену несокрушимой… пока это возможно.
Она грустно улыбнулась:
– Несокрушимым что-либо может сделать только Бог.
И я наконец сказал ей то, что обязан был сказать давным-давно:
– Происходящее между тобой и мной отдаляет нас от Бога. Закон без любви – ярмо, любовь без закона – распутство. Я не могу быть твоим мужем. Я вообще ничьим мужем быть не могу. Слишком много зла вливается в меня на моей службе, и мне не следует ни с кем делить это зло. А значит, нам нельзя быть вместе.
Кажется, Маша была готова к моим словам. Горе умной женщине – свою печаль она предвидит задолго до того, как придёт время печалиться.
Человеческое лицо устроено так, что за ним, быть может, рушатся города, реки выходят из берегов, горы сходят со своих мест, а на нём крушение целого мира отражается в одном лишь горестном движении бровей. Но как же трудно отыскать ответ на это движение!
– Ты моя живая мечта – несбыточная, сбывшаяся и вновь ставшая несбыточной.
Она обняла меня, прижалась виском к щеке. Я… нет в русском языке глагола, который обозначал бы пропускание волос между пальцами – как воды или времени. Как это назвать? Я нежил волосы Маши. Я вдыхал её запах. Мне хотелось набрать в лёгкие так много её запаха, чтобы хватило на всю жизнь.
– Я больше не увижу тебя?
Ложная надежда происходит из ветреного племени иуд, и среди них всех имеет славу самого скверного создания. Она любит вырезать на сердце узоры многообещающих снов. Притом режет всегда ласково, с утешительной улыбкой.
Я попытался сказать: «Да, мы больше никогда не увидимся», – но вот беда, слова встали комом в горле.
Чуть растопив его, я всё же произнёс:
– Разве только случайно.
Она прижалась ко мне сильнее. Сердцем к сердцу, душой к душе.
– Я буду молиться за тебя. Ты должен обещать мне одну малость.
– Какую?
Она беззвучно плакала. Будто ребёнок, жестоко разбивший коленку и изо всех сил пытающийся никому не показывать своей боли.
– Если что-нибудь случится… с тобой… не хочу говорить… проси Царицу Небесную… там, вдалеке… чтобы тебе разрешили подать мне весточку.
– Буду просить. Тогда и ты… одну малость.
– Да?
– Найди себе… здесь… кого-нибудь… Найди того, кто сделает тебя счастливой без меня.
Маша молчит.
Я целую её в висок. Я пытаюсь удержать в глазах то, что из них не должно выйти.
Маша молчит.
У нас осталась пара капель счастья, ещё немного, и его не останется совсем.
– Я попробую… но… но… Я попробую, – говорит она.
…Лобана уже не вытащить. Я даже не знаю, чем именно его
Ксения лежит на траве в позе младенца и не скоро очнётся. Я крикнул ей: «Это арефа!» – и крепко приложил по черепу. Она так рвалась на
Эти твари… там… знали, чем меня
