– Не только. Знаете, я Алёше это не говорила, но мне кажется, даже после того, как родится ребёнок, и на него это уже не повлияет, даже тогда я не смогу… я не захочу… Я и раньше никогда не хотела…
– Я знаю, Асенька, – перебил её Игорь Львович. – Я знаю.
– И что мне делать? – дрогнувшим голосом спросила Ася.
Профессор вздохнул. Осторожно вынул чашку из судорожно сжатых Асиных пальцев, легонько сжал напряжённые ладошки в своих руках.
– Асенька, делайте то, что вам кажется правильным. То, что вы чувствуете. Потому что нет абсолютной правды и абсолютной истины. Это я вам как историк говорю. Есть правда, в которую мы верим и которую этой верой делаем настоящей. Поэтому делайте то, во что вы верите.
– А что, от лавины можно убежать? – усмехнувшись, тихо спросила Ася.
– Нельзя, – кивнул профессор. – Но можно отойти в сторону. И обождать, пока она прокатится мимо.
Они помолчали, держась за руки, будто пытаясь убедить друг друга, что ещё не поздно, что ещё есть время услышать грохот летящей сверху лавины и отойти в сторону.
– Игорь Львович, – спохватилась Ася. – Я ведь пришла, потому что хотела спросить… узнать, может ли так быть… И что это значит, если…
Она запуталась и замолчала. Собеседник терпеливо и спокойно ждал. Ася решилась и выпалила:
– Мне кажется, что Алёша превращается в волка…
Она потом часто вспоминала тот разговор, когда Игорь Львович почти убедил её, что нет ничего страшного. Мол, каждый выбирает для себя то, что ему нужнее всего именно сейчас. Быть служебным псом, верным командиру и присяге, или одиночкой, которому важнее защитить свою семью.
«Если он смог, – думала Ася, – если он смог измениться ради меня, почему я не могу?» Она знала, что ребёнок – это просто отговорка. Что и потом для неё всё будет так же. И чувствовала себя виноватой.
Перетряхнув в соседней комнате ящики стола и потыкав штыком в диванные подушки, Куровский остановился и принюхался, поводя мордой в разные стороны.
– Чуешь? – спросил он.
– Что?
– Опять размяк, салага? – презрительно бросил он Павлу. – Личико строим, как баре? Обожди, ещё поучу тебя жизни, щенок, живо забудешь у меня лица корчить на своей морде. Сперва только найдём, что он тут защищал.
– Кто? – спросил Павел, на всякий случай отступая от оскалившегося Куровского подальше.
– Да волчара этот, – Лёнька опять шумно вдохнул, прикрывая глаза. Ухмыльнулся. – Или кого.
И, повернувшись, рысью метнулся по лестнице на второй этаж.
Первая комната была пуста. Вторая – заперта. Принюхавшись к щели между дверью и косяком, Куровский довольно заворчал.
– А ну-ка, – велел он, – навались!
И, отскочив, боком прыгнул на дверь. Та затрещала. Павел послушно ударил плечом следом. Дверь с грохотом выпала в комнату.
Напротив окна стояла женщина с ребёнком на руках и молча смотрела на налётчиков. Они оба замерли на пороге. Куровский – от неожиданности, потому что уже очень давно им не встречалось человеческих лиц.
А Павел – потому, что он её сразу узнал.
– А это что за картина? – спросил Павлик.
– Это икона, – поправил отец Иоанн.
– Значит, тут бог?
– Да. И богоматерь.
Павлик с сомнением уставился на икону, совершенно, с его точки зрения, неправильную. То есть она была, конечно, красивая. Очень красивая, эта богоматерь. И, наверное, добрая, судя по улыбке. Это Павлику больше всего и понравилось. Нежная улыбка, будто обещающая что-то очень хорошее всем, кто на неё смотрел. И Павлику тоже. Поэтому на неё хотелось смотреть снова и снова. Верить обещанию. Хотя он и знал, что это враньё, просто картинка, которую нарисовал кто-то, кому тоже захотелось чего-то хорошего, чего не хватало в настоящей жизни. А насчёт иконы отец Иоанн, верно, пошутил – потому что это была совершенно обычная человеческая женщина. И ребёнок на её руках – тоже человеческий. Поэтому Павлик сказал, гордый тем, что его не проведёшь просто так:
– Так ведь бог должен быть… то есть если мы – по его образу и подобию, значит, он должен быть…
– Вот именно, – с улыбкой подтвердил отец Иоанн.
И хотя он улыбнулся, Павлик понял – не шутит. И растерялся. Потому что дальше отец Иоанн объяснять не стал. Мол, хочешь – сам додумывай.
Отец Иоанн был неправильный священник. Прихожан у него почти не было. Не то что в центральной большой церкви, где все иконы – правильные, привычные, со звероподобными ликами. И священники такие же, и одежды у них – богатые, расшитые золотом, не то что штопаная старая ряса отца Иоанна. И молился он неправильно. Нет бы, как положено, свечечки да яркие иконки продавать, да деньги собирать за здравие и упокой, он, простофиля, норовил всё бесплатно делать да ещё помогал разным нищебродам то едой, то одеждой. Одним словом, никакого уважения у приличных людей ни он, ни его церковь не вызывали. Поговаривали, что её вообще собирались закрывать.
