– Мы не аристократы, пьём всё, что горит. Надюха, для тебя сейчас лучше этого ничего нет.
Наконец приехали, отпустили Семёна и поднялись на второй этаж красного кирпичного дома.
– Да что с тобой творится такое? – спросил, когда ввалились в квартиру.
– Там… был… мой… Миша, – выдавила из себя Зинина.
Чекист грязно выругался, обнял, прижал к груди. И Надю прорвало. Не обращая внимания ни на что, рыдала в голос, пытаясь избавиться от ярко-красного пятна на белой, накрахмаленной рубашке перед глазами. Рубашке, которую сама подарила ему на годовщину свадьбы.
Гриша крепко держал её в своих объятиях, гладил по голове и успокаивал, как маленькую:
– Тише, шшшш, не плачь, шшшш… – Он всё гладил по голове. Она постепенно затихла и только шмыгала носом.
– Пойду поесть приготовлю, – сказал Гриша.
– Не хочу есть.
– Сказки не рассказывай. Жрала, небось, последний раз сутки назад.
Чекист подхватил сумки и ушёл на кухню. Пока чистил и варил картошку, резал хлеб и колбасу, разделывал селёдку – слышал шаги за стеной. Вот Надя открыла тяжёлый дубовый шкаф. Когда-то они с Мишкой с таким трудом втащили его на второй этаж! Вот скрипнула кованая двуспальная кровать – наверное, присела, затем встала – тихо заскрипели паркетные доски. Мишка покрыл их цветными половиками, которые притащил из Турции. Яркие, в разноцветную полоску, Надюха радовалась…
Вздохнул, плеснул самогона на дно стакана и опрокинул в себя: «Пусть земля тебе будет пухом». В отличие от Зининых Сыроежкин, когда не был
Хозяйка вошла, успев переодеться в брюки и мужнину рубашку, которую давно приспособила для домашней одежды. Короткие мокрые волосы торчали – сунула в ванной голову под холодную воду. Молот в висках стал бить чуть тише – и на том спасибо.
Гриша налил в стакан и протянул. Положил на тарелку пару бутербродов, пододвинул Наде. Та выпила по-мужски, не спеша закусывать. Посмотрела в окно. Июнь. Парижской жары ещё нет, даже прохладно, но солнце вовсю старается прогреть землю.
– Гриш, ты никогда не жалел, что существует минус пятый?
– Жалел. Очень даже. Как откат, так хоть в петлю.
– Я не про это. Потом. Когда пройдёт месяц-другой. Чтобы спокойно взвесить все за и против.
– Не знаю. Я редко бывал целый месяц не
Надины брови поползли к переносице.
– Ты так часто ходишь?
– Это разве часто? – пожал плечами чекист, раскуривая самокрутку. – Наркомы и коллегия вообще не вылезают из бункера. И не только они. Как десять дней заканчиваются, так сразу двойную процедуру: вернуть сердце обратно и снова ухнуть его в контейнер. Чтобы отката не было. Ты представляешь, какой он у них?!
Клубы едкого дыма обволокли голову хозяйки квартиры, но она не обратила внимания.
– Хочешь сказать, что Феликс Эдмундович…
– И Менжинский. И Луначарский. И Рыков, и Трилиссер, и много кто ещё.
– Налей ещё, – протянула стакан.
Теперь и закуска пригодилась. Хотя самогон всё ещё не вступил во владение телом.
– Гриш, но что это за страна, которой управляют… машины!
– А что? Получше многих будет. А ты что предлагаешь? Захлебнуться в жалости и соплях? Котят надо топить, иначе скоро в доме кошек станет больше, чем клопов.
– Но человек всё-таки должен оставаться человеком.
– Надь, человек и без минус пятого делал такое… Вспомни хотя бы татаро-монгольское иго и Чингисхана. И нормально жил, даже не чесался. Хотя нет, клопы были уже тогда, – с совершенно серьёзным лицом пошутил чекист.
– Но человек должен отвечать за свои поступки! И перед государством, и перед людьми. И перед собой…
Сыроежкин подцепил вилкой кусок селёдки и отправил в рот, зажевав чёрным хлебом.
– Мы просто исполняем роль хищников в государстве. Умных хищников, заметь, которые знают, куда и на что идут, знают, какую жертву и ради чего придётся принести. Если не мы, то это сделает кто-то другой. Только с другими целями.
– Это всё можно сделать и без минус пятого.
– Нельзя, Надюх, нельзя. Если у всех вокруг пистолеты, глупо оставаться с луком и стрелами. Дефензива нас жмёт, Сюртэ[6] лютует. А Сигуранца[7] вообще такие отморозки, что им и без агрегата всё до одного места. Если перед ними расшаркиваться, то мы никогда не выберемся из этой ямы.
Они помолчали. Бутыль пустела, тарелка тоже.
– Я могла не убивать Мишу, – тихо сказала.
– Могла, – согласился Гриша.
– Если бы пошла не
– А ты уверена, что ликвидировала бы цель?
– Не знаю, – подумав, ответила Зинина.
– Тогда правильно, что пошла
Внутри у Нади всё взорвалось. Хотелось кричать: «Как же так?! Он же был твоим другом! Что ты несёшь?» Но промолчала.
Время близилось к полуночи, но темнеть начало только-только.
– Его не должно было там быть, – перед глазами встало красное пятно на подаренной рубашке. Слёзы взялись, казалось, ниоткуда в сухих до красноты глазах. – Я не хотела его убивать.
– Он бы не позволил убрать Карло.
– Я не хотела его убивать!
